Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Происшествия
Средства ПВО за ночь сбили 293 дрона над Калужской областью
Мир
В МИД РФ обвинили страны Запада в пиратстве на государственном уровне
Мир
В Литве решили отказаться от приема мигрантов по программе Евросоюза
Армия
ВС РФ поразили объекты ВПК и логистики ВСУ в Киеве и трех областях Украины
Мир
Президент Монголии объявил о своей отставке
Мир
Мерц занял последнее место в рейтинге немецких политиков
Мир
В МИД РФ назвали надуманными причины отказа Зеленского от поездки в Москву
Мир
В ГД сообщили о возможном сроке для Каллас в РФ за слова об участниках СВО
Мир
В Гамбурге свидетель описал арендаторов яхты для подрыва «Северных потоков»
Происшествия
Силы ПВО сбили более 50 беспилотников при атаках на промзоны Уфы и Салавата
Мир
Вэнс исключил затягивание войны с Ираном более чем на два года
Мир
В Италии оппозиция призвала заблокировать сайт «Миротворец»
Общество
Умерла мать основателя группы «Ласковый май» Валентина Кузнецова
Мир
Посол КНР в РФ прокомментировал предстоящую встречу Си Цзиньпина и Путина на АТЭС
Мир
Болгария добилась исключения двух российских банков из санкционного списка ЕС
Мир
Лавров рассказал о нецензурной оценке Саакашвили со стороны Стубба
Общество
Адвокат предупредил о рисках для руководителей после продажи бизнеса
Мир
Вэнс заявил об отсутствии нужды у американцев строить бункеры

Дивитесь, кто пришел!

В ближнем зарубежье, а именно в украинском городе Харькове, самый необычный и скандальный режиссер постсоветского пространства украинец Андрей Жолдак на днях одарил театральную общественность сразу двумя премьерами. На них как мухи на мед слетелись с разных концов земли - от Франции до Японии - любопытные критики и предприимчивые продюсеры
0
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл
Нет во всем европейском театре режиссера, вызывающего столь же противоречивые чувства, как Андрей Жолдак. С виду - Пантагрюэль, прикинувшийся Тарасом Бульбой (один оселедец чего стоит). Душой - ребенок с претензией на гениальность (ну что взять с человека, подписывающего афиши на манер какого-то мелкого князька: Жолдак-Тойбелевич IV). Он единственный из учеников Анатолия Васильева, кто решительно не похож на своего учителя, потому что вообще ни на кого и ни на что не похож. Даже почитатели "незалежного" радикала ждут каждую его премьеру, хватаясь за голову и за сердце: что он там на сей раз отчебучил. О недоброжелателях и говорить нечего. "Да за такие спектакли яйца надо отрезать!" - сказал один почтенный театровед, выйдя с привезенных несколько лет назад на фестиваль "Балтдом" жолдаковских "Трех сестер". Для украинского театра такой громокипящий режиссер - все равно что кокосовое дерево, выросшее вдруг посреди картофельного поля. Что с ним делать? К чему применить? Поэтому Жолдак с надеждой смотрит в сторону России. В самой же России многие совершенно безосновательно (не считать же таким основанием пресловутый оселедец) принимают его за русофоба. Какая к черту русофобия! Жолдак относится к тому типу режиссеров, для которых театр заменил собой все - родину, религию, идеологию. Поиск новой сценической выразительности - единственное, что занимает его без остатка. В этом поиске он неистов, неукротим, избыточен, преступно безрассуден. Его энергия бьет через край. Его фантазия не ведает границ. Это не фонтан и даже не гейзер. Это какой-то брандспойт. Прошлой осенью неприкаянный Жолдак бросил якорь в харьковском театре "Березиль", бывшей вотчине Леся Курбаса - легендарного театрального новатора, репрессированного в 1933 году. За пять месяцев он сделал здесь два спектакля: "Месяц в деревне" Тургенева и "Один день Ивана Денисовича" Солженицына. Заявляю твердо и ответственно: из всех известных мне режиссеров (в том числе талантливых, великих и даже гениальных) я не знаю ни одного, кто был бы способен за такой срок поставить два многонаселенных, концептуально изощренных, технологически чудовищно сложных и, главное, совершенно не похожих (как не похожи друг на друга легшие в их основу литературные источники) спектакля. И где поставить - на провинциальной сцене, ибо со времен Курбаса "Березиль" успел до основания и корней пропитаться терпкой театральной рутиной. Уж что-что, а рутину Жолдак вытравил начисто. В "Иване Денисовиче" занято чуть ли не полтруппы. "Ну и типажи, - думаешь, глядя на сцену, - то ли из фильмов Феллини, то ли из спектаклей Кристофа Марталера. Где он этих артистов нашел? Кастинг что ли провел по всей стране?" Да в "Березиле" и нашел. Искать умеет. Повесть Солженицына, как несложно догадаться, лишь отправная точка опасного театрального путешествия. Что это за заключенные - политические ли, уголовники ли? Кто их мучители - энкавэдэшники, эсэсовцы? Не важно. Это мир, где человека превращают в нечеловека. Лишают индивидуальности, заставляют слиться со средой. На дикой скорости под оглушительный лай собак и похожий на собачий лай погонялок загнанная в какой-то вольер движется перед самым нашим носом нерасчленимая поначалу человеческая масса. Бегает по кругу, мечется из угла в угол, припадает к ограждению. Вой, грохот, лязг железа. Карау-у-у-л!!! От подобного театрального экстрима (он же театр жестокости) хочется спрятаться под стул, но вдруг он прерывается мгновениями редкой пронзительности и лиризма. Вот подошли к невысокой, выстроенной из посылок (они тут и кирпичи, и нары, и весточка с воли) стене мужчины и женщины. Застыли с разных сторон, пытаются разглядеть друг друга. Томительная пауза - и снова понеслась гулаговская круговерть. Вот посреди дикого брейгелевского танца главный герой и его избранница застывают на несколько секунд, обнявшись, и ясно понимаешь - в земном аду возможна любовь. Из-под жуткой звериной поверхности жизни пробивается свет человечности. И светит. И не гаснет. И тьма не объемлет его. Во втором акте сценическое действие совсем отрывается от литературной первоосновы и воспаряет к метафизическим высотам: заскорузлые дядьки и тетки, веселящиеся и бранящиеся, как шкодливые дети, заново проживают свою чудовищную жизнь - то ли в реальности, то ли в мечтах, то ли вообще в каких-то потусторонних сферах. Их детсадовский гиньоль ужасен и трогателен. Это не один день Ивана Денисовича, это вся наша жизнь - нелепая, отчаянная, похожая на сумасшедший дом и заканчивающаяся, как и положено, смертью. В финале на главного героя надевают панаму в виде черного кораблика, и он - сам себе Харон - отправляется в последнее путешествие, где встречает снова тех, с кем прожил земные (гулаговские) дни. Женщин встречает, и Ее тоже встречает. Они стоят, выстроившись в ряд, а на лицах повязки, как у Фемиды, - и не узнать. Надо узнать. Распахнул ватник у одной - собачий лай, распахнул у другой - вертухайская брань, распахнул у Нее - запели соловьи. Та, которую узнал, и проводит героя в последний путь - закроет глаза, заложит камнями. Собачья жизнь, людские похороны. Там все заслужили покой. "Месяц в деревне" начисто лишен обычной жолдаковской брутальности. Он задумчиво лиричен, ироничен и красив. Сюжета в спектакле нет, пьесы как таковой - тоже. Есть лишь театральные сноски к ней. Появляется картинка - затемнение - появляется другая. Потом еще, еще... Пространство тургеневской драмы превращается в какое-то эротическое марево, в котором герои плавают, как рыбки в аквариуме. Так же по-фрейдистски трактовал когда-то эту пьесу в "Ленкоме" Владимир Мирзоев, но там все было сделано грубее и навязчивее. Там все происходило наяву. Тут скорее во сне, где одно видение спешит сменить другое: женщина, летящая по небу, и летящий за нею снег, обнаженные герои, красиво застывшие в струях дождя, огромный, застеленный белой скатертью стол, увиденный сверху, - со всем, что на нем стоит, и со всеми, кто за ним сидит. Бог знает, на что это похоже - то ли на спектакли Боба Вилсона, то ли на последние балеты Матса Эка, то ли на полотна Магритта. Вернее всего, на воспоминания о них. По ходу дела воспоминания истончаются, становятся сносками к сноскам и намеками на намеки. И столько во всем этом изобретательности, что за нее можно простить и избыточность, и затянутость, и вообще все на свете. До этих премьер еще можно было сомневаться, кто такой Жолдак: экзотическое театральное чудище, которое попыхтит, поревет, поэпатирует и уберется восвояси, или настоящий режиссер, для которого радикальный жест - не спекуляция, а естественная форма жизни в искусстве. Теперь сомнения отброшены. Смотрите, дивитесь, негодуйте, утирайте слезы платком. Это - Жолдак.
Читайте также
Комментарии
Прямой эфир