Искусство можно разделить на элитарное, массовое, продвинутое, отстойное, постмодернистское, авангардное, наконец, собственно искусство. И ни одно из этих определений не подходит для спектакля Александра Зельдовича "Отелло". Какое подходит? Вот действительно важный и интересный вопрос.
Широко известный в неузких кругах режиссер фильма "Москва" был призван под театральные знамена китом (некоторые завистливо говорят, что акулой) театрального менеджмента Эдуардом Бояковым. Не мешкая, он замахнулся на Вильяма Шекспира и с энтузиазмом неофита бросился разрушать некую гипотетическую традицию шекспировских постановок. Недрогнувшей рукой Зельдович вытравил из "Отелло" громокипящие страсти, венецианское буйство красок и трагический масштаб событий, уже неоднократно вытравлявшиеся оттуда (вместе и по отдельности) разными другими режиссерами. Многонаселенная шекспировская трагедия превращена в камерную психологическую драму на четырех действующих лиц - Отелло, Дездемона, Яго, Эмилия. Что-то вроде "Кто боится Вирджинии Вульф?" Эдварда Олби. Большая часть действия происходит в приглушенном сценическом свете, а одетые в современные костюмы герои (явные представители нынешнего нобилитета) стараются говорить очень тихими голосами, словно за кулисами у них спят маленькие дети. Форсированным театральным голосом не стесняется говорить лишь злодей Яго, которому, как несложно догадаться, спящие дети не указ. Дело, однако, не только в злонамеренности персонажа. Исполнитель Яго Александр Ануров рекрутирован из птенцов "Школы" Анатолия Васильева - он декламирует так, как завещано ему мастером, выразительно чеканя каждое слово, и эта восклицательная интонация вступает в очевидный, но малооправданный диссонанс с убаюкивающим "шептальным реализмом" прочих действующих лиц. Спектакль идет два с половиной часа без антракта. К моменту трагической развязки большая часть зрителей уже спит не хуже детей за кулисами и оказывается не в состоянии оценить педалированную Зельдовичем невоздержанность мавра, приурочившего убийство жены к исполнению супружеских обязанностей и уравнявшего в правах агонию и оргазм.
Отелло и Дездемону играют главный мулат нашей сцены Григорий Сиятвинда и белотелая раскрасавица Елена Морозова. Артисты без сомнения отменные, но лучшие их качества - неукротимое комическое обаяние одного и победительная грация другой - в этих конкретных ролях оказываются не подспорьем, а скорее помехами. Преодолеть их (не говоря уже про "выстроить на этом концепцию") автор спектакля не в силах. Глубоко чужды остались кинематографисту Зельдовичу и такие немаловажные для психологической драмы понятия, как сквозное действие или сверхзадача. Спасительным сценическим объектом оказался лишь остроумно придуманный киноэкран. Именно с ним связана единственная внятная идея спектакля. Время от времени мы видим на этом экране бегущего по тренажерной ленте могучего самца-африканца. Не реальный - юркий и субтильный в исполнении Сиятвинды - Отелло, а именно этот черный-пречерный сгусток физической и сексуальной энергии и есть основной предмет зависти Яго, смекает зритель. Центральная тема шекспировской трагедии - противопоставление ничтожества и величия, душевной низости и душевного же благородства - в спектакле таким образом проброшена. Куда важнее души оказывается для Яго упругая мышечная масса, красиво снятая в модном фитнес-клубе. Вот тут-то, как мне кажется, и зарыта собака.
Спектакль Зельдовича сделан (допускаю, что неосознанно) в эстетике гламура. Чего стоят хотя бы отлично сидящие на героях костюмы от Bosсo di Ciliegi, подушки из IKEA и тот забавный факт, что Отелло, как бы худо ему ни приходилось, не забывает поменять за кулисами черненькую рубашечку на беленькую. В одной из сцен, где делающий характерный жест рукой у причинного места Сиятвинда становится разительно похож на рок-идола Принца, а сексапильно приседающая Морозова - на играющую в невинность Мадонну, гламурная эстетика видна невооруженным глазом. Конечно, это не обычный гламур (для обычного он слишком многозначителен, сдержан и рафинирован). Это очень специальная его разновидность: гламур для арт-тусовки. Жанр, стремительно набирающий популярность отнюдь не только в театральной среде. Яркий кинематографический аналог ему являет собой, к примеру, фильм "В движении" - о модных, богатеньких и якобы страдающих "буратинах", посмотреть на которых придут другие модные, богатенькие и якобы эстетически продвинутые "буратины".
Слово "тусовка" (и уж тем более "арт-тусовка") вовсе не кажется мне обидным. В конце концов все значительные проекты делались именно тусовкой (а кем еще?) - символистской, акмеистской, футуристской. И то, что круг зрителей у спектакля состоит в основном из "друзей и знакомых Кролика", - тоже не беда. Ставший вехой в культурной жизни России журнал "Мир искусства" вышел тиражом 1000 экземпляров. Дело в другом. За теми "тусовками" и теми "проектами" стояли высокие идеи. За нынешним арт-гламуром - лишь принадлежность к некоей особой касте. Только этим и можно объяснить, почему так много талантливых людей (прибавьте к перечисленным Анук Эме русской сцены Веру Воронкову в роли Эмилии и группу "АЕС", сделавшую очень функциональную и выразительную сценографию спектакля), собравшись вместе, изготовили столь занудный театральный продукт.
Единственный человек, без сомнения, руководствовавшийся в данном случае идеей: увлекающийся, рисковый и не ищущий торных путей продюсер спектакля Эдуард Бояков. Идея эта, как мне кажется, состоит вот в чем: театр нуждается в притоке свежей крови со стороны. Иначе он прокиснет в собственном соку. Исходя из этого, Бояков придумал год назад фестиваль "Новая драма", справедливо считая его свежей кровью. Он стал продюсером успешного и совершенно необычного оперного проекта Мариинки "Царь Демьян" (его сочиняли пять разных композиторов, включая музыкального критика Петра Поспелова). Он же посчитал, что привлечение в театр кинематографиста Зельдовича - это тоже новая кровь. Не вышло. Это не значит, что избранный путь неверен. Это значит, что, идя по нему, надо внимательно глядеть под ноги. Вляпаться в арт-гламур можно теперь буквально на каждом шагу.