Превратившаяся из персонажа в памятник Турандот давно стала для театра символом вахтанговского начала. Традицией, на верность которой присягали десятилетиями. Если быть совсем точным, провозглашенным традицией мифом. Накрепко приросшая к имени великого режиссера "турандотовская" праздничная театральность в действительности не только не исчерпывает, но даже не определяет его трагедийный, с очевидным мистическим налетом талант. "Эрик XIV" Стриндберга или "Гадибук", напрочь лишенные искрометной легкости и кастаньетной веселости, были для Вахтангова ничуть не менее принципиальными постановками, чем положившая начало театру его имени гоцциевская "Турандот". Да и в ней тяжело больной, умирающий Вахтангов сделал овеянную романтической иронией игру с масками комедии дель арте лишь внешней оболочкой постановки, сквозь которую должны были прорываться нешуточные страсти и непритворные страдания (ведь сюжет у пьесы Гоцци совсем не веселый).
Нынешняя постановка другой пьесы Гоцци "Король-олень" в этом контексте неизбежно воспринимается как диалог с традицией. Или, повторимся, диалог с мифом. Тем паче что в отличие от Чехова Гоцци (не считая бесконечно подновляемой "Турандот") на вахтанговской сцене практически не появлялся. Приглашенный из Питера дважды "золотомасочник" Григорий Дитятковский вступил в этот диалог решительно и отважно. Праздничной театральности он дал бой, кастаньетность отменил, искрометность изгнал, и за все это хочется сказать ему отдельное человеческое спасибо. Но в сущности только за это. Что лучше - Гоцци расписной и пряничный, как лужковская Москва (именно таким он стал на вахтанговской сцене с течением лет), или Гоцци сумрачный (чтобы не сказать занудный), сдержанный (чтобы не сказать заторможенный) и унылый, как Питер в холодную осень? Ответ на этот вопрос дал когда-то товарищ Сталин: "Оба хуже".
На "Короле-олене" понимаешь, что если бы в российском театре объявили соревнование по сценической скуке, Григорий Дитятковский с легкостью стал бы его чемпионом. Примерно через час после начала спектакля, отчаянно напоминающего пущенный в рапиде балет, в котором зачем-то еще читают стихи при свечах, критика охватывает неподдельный ужас: Боже мой, уже первому действию пора заканчиваться, а перед нами все еще разыгрывают экспозицию. Когда же домой?! Отсутствие сценического задора могла бы отчасти искупить глубина концепции, но с ней тоже беда. Примечая на некоторых персонажах наряды колхозников, номенклатурных работников и летчиков сталинских времен, а на других фраки и пелерины, начинаешь искать в этом трактовку, но в конце концов найти отчаиваешься. Услышав в начале спектакля глубокомысленный, но не принадлежащий перу Гоцци текст о том, что в нашей жизни огромную роль играют знаки, начинаешь искать развитие этой темы - и тоже безо всякого видимого результата. Тут уж не до вахтанговской традиции, тут за Гоцци обидно.
"Король-олень" - очень непростая и очень театральная сказка. В ней в прекрасное тело прекрасного душой короля Дерамо вселяется черная душа его министра Тартальи. А душа короля оказывается сначала в оболочке оленя, а потом - старого безобразного нищего. Любимой и любящей жене короля Анджеле предстоит поверить, что именно этот жуткий урод и есть ее Дерамо, а тот, кто восседает на троне, - лишь его подобие. Идея обманчивой внешности, разобщенности плоти и души в сцене, где Анджела узнает в уродливом старце своего возлюбленного, таит в себе столько возможностей и смыслов, что дух захватывает. Как не использовать тут сугубо театральное противопоставление масок (в данном случае масок комедии дель арте, воскрешению которой Гоцци посвятил всю свою творческую жизнь) и лиц. Пусть без вахтанговщины или без псевдовахтанговщины, но использовать. Не дождетесь! От масок Дитятковский отказывается, но живых лиц в его спектакле тоже не обнаружишь. Не считать же таковым лицо играющей Анджелу Марины Есипенко, больше похожее на лицо фарфоровой куклы или той самой "Хрустальной Турандот", которую актриса из года в год представляет на церемонии вручения одноименной театральной премии.
Столь же диетический, напрочь лишенный какой-либо витальности театральный продукт представляла собой и расиновская "Федра", которую Дитятковский привозил из Питера на прошлую "Золотую маску". Артисты застывали в красивых позах, глубокомысленно молчали, вглядывались вдаль и натужно имитировали психологизм. За сценой слышался шум волн, воздух сцены казался зябким, Эллада напоминала заснеженную Россию, а от тоски сводило скулы. В "Короле-олене" у героев под ногами тоже все время скрипит снег, а плещущиеся где-то за кулисами волны омывают, судя по костюмам, совсем не венецианские берега. Но смысла в этой смене географических широт ровно столько же, сколько и во всем остальном. Глядя, как героини прячут руки в варежки, зритель в креслах поеживается и в конце концов засыпает. Холодно, холодно, холодно... Скучно, скучно, скучно...