Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Армия
Силы ПВО сбили за ночь более 1,3 тыс. беспилотников над регионами России
Мир
FT узнала о предложении ЕК выдать новый кредит для Киева из бюджета ЕС
Мир
США сократили помощь Грузии в 27 раз после возвращения Трампа в Белый дом
Происшествия
На Камчатке за несколько часов произошло три землетрясения
Мир
Войска Йемена отошли от Баб-эль-Мандебского пролива для защиты Адена
Армия
«Ростех» назвал дроны «Куб-2» инструментом экономического истощения противника
Армия
Армия России уничтожила перевозившие грузы для ВСУ судно и локомотив
Общество
В Госдуме анонсировали проект об усилении ответственности за дискредитацию армии
Происшествия
ФСБ задержала в Крыму собиравшего данные о Черноморском флоте и ПВО агента СБУ
Общество
В ОП предложили ввести устный экзамен по обществознанию для девятиклассников
Спорт
Трусова завоевала серебро на этапе Гран-при по фигурному катанию в США
Мир
Хуситы заявили об атаке на нефтепровод в районе Эр-Рияда
Здоровье
Ученые связали нерегулярный сон с ухудшением психического здоровья
Экономика
Китай заменяет людей роботами на фоне угрозы сырьевого суперцикла. Что может пойти не так
Происшествия
Жителя Камчатки приговорили к 14 годам колонии за госизмену
Здоровье
Ученые связали повышенную чувствительность к холоду с изменениями жировой ткани
Общество
Россиянам рассказали о количестве рабочих и выходных дней в декабре
Мир
Юрист оценил перспективы допуска молодежной сборной России на ЧМ по хоккею

Наташкин блюз

В кино 60-е осторожно, как занавес, закрыл Оле-Лукойе Эдвард Радзинский. Акварельными сценариями для черно-белых картин он запечатлел простую истину, что аксеновским "коллегам" пора взрослеть, возвращаться с полигонов, зимовок, экспедиций и хождений на грозу в типовые квартиры с торшером, эстампом и радиолой, знакомить лучших девушек Москвы и Московской области с мамой, переходить на медленные танцы даже под ресторанный шейк и копить в кармане двушки для звонков домой, а не Марине-Марине-Марине
0
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл
Приводить в порядок труды и дни, перепечатывать в божеский вид гениальные рифмы и формулы с манжет и сигаретных пачек, меньше пить, в конце концов, как завещал в наступающем десятилетии доктор Лукашин с Третьей улицы Строителей. Понять, что верлибры в молодежных кафе про мотогонки по вертикальной стене - глупые и стихи Вознесенского, под которые они писаны, - тоже глупые, случайный набор броских аллитераций и загранично-молодежного вокабуляра типа "свитер-стриптиз-саксофон". Видеть, что эта холодная ясность приходит, когда первое дыхание кончилось и, как всегда, оказалось уже вторым. Возраст всегда накатывает преждевременно, если юность пришлась на большой бум и веселый ветер. Чувство - что нет, уже не весь мир в кармане, да и к лучшему, что не весь. Первым звоночком был фильм Гребнева-Хуциева с архиточным названием "Июльский дождь"; да что там звоночком - сиреной: поколение военной безотцовщины впервые почувствовало, что мамы тоже смертны и что только пошлость вечна. Три года спустя вдова лучшего парня планеты Джеки Кеннеди выйдет за Онассиса. В тот же год фильмы по сценариям Радзинского шепотом расскажут, как жить тем, кому за 30, а все уже было вчера. В начале 60-х он писал про физиков, а после стал писать про любовь физиков, позднюю такую, осеннюю любовь. Там еще были какие-то синхрофазотроны, аминокислоты, белые мыши и прочая ученая дребедень для пущей серьезности, но главным был не открытий чудных просвещенья дух, главным была женщина. Красивые, часто не очень юные женщины физиков-ботаников, с усталыми бровями, сожалеющей взрослой улыбкой и родинкой на правой щеке - их даже играли актрисы с похожими фамилиями Володина, Доронина, Уралова, Крылова, Лаврова. С ними как-то естественно, на удивление легко для тогдашнего совкино подразумевались внебрачные отношения - с возрастом люди сходятся легче. Им уже не требовалось подкатной буффонады и ночного куролешенья с плащом через руку - следовало быть рядом, быть точным, даже в интонациях, и не говорить бравых глупостей. А после не пропадать на недели-месяцы. Физики-ботаники хорохорились, язвили, а им пели, что их кораблик - из газеты вчерашней. Что трубки с раковинами, суп черепаший, весь этот вокругсветовский хлам - хлам и есть. И ходили в туфлях-лодочках вокруг главной цацки знатных квартир - шкуры белого медведя. "Экий же вы глупый, Элочка". Физика-ботаника из "Еще раз про любовь" звали Электрон, а его стюардессу с родинкой - Наташа. Трудно придумать что-нибудь пошлее романа физика со стюардессой о шестьдесят восьмом году, но Радзинскому того и надо было. Он взял обложечных героев уходящего десятилетия, символы оголтелой свободы мысли и свободы чувства, назвал их самыми расхожими для профессий именами (какую бортпроводницу 60-х не звали Наташей?) и оборвал серьезное чувство подвигом во имя жизни на земле. Судя по фабуле, "Жестоким романсом" следовало назвать именно эту картину. Ан нет, все выходило наперекосяк. Эл экспериментировал (в скромной комнатенке, без разрядов на осциллографе и энергии солнечных батарей), Наташа летала (с дежурной скороговоркой про приятный полет лисьим приветливым голоском), ходили в гости, пили вино, играли на гитаре, искали квартиру. Потом она умерла от ожогов, спасая пассажиров, а он растерянно брякнул, что по канону умереть следовало ему - от облучения в процессе дерзаний. А если б она не умерла, у них все равно бы ничегошеньки не вышло, потому что они слишком сильно друг друга любили, с двух сторон, а это гиблое дело - что понимается тоже только с возрастом: большим бывает только несчастье, а большое счастье коротко всегда, без исключений. Фильм расчетливо дезавуировал высокие и сильные заблуждения уходящего десятилетия, все мужественные бытовые клише, почерпнутые преимущественно на популярных в ту декаду неделях французского кино. Галстучный Евдокимов явно и умело красился под Монтана, держал одну руку в кармане, другой курил, говорил дерзости - и был ходулен и нелеп в этом позерстве, и вдвойне символичным казалось то, что впервые Наташа заприметила его в Политехническом, мекке шестидесятничества. Нескладная вечеринка физиков стала карикатурой на все настырно легкие шабролевско-кайаттские пати с танцульками, шерри и игрой в правду - такой же гадостью, как тогдашнее задушенное остроумие, обращение "отцы" и самоуверенность высоких мужчин. И выспренние цитаты из Экзюпери ложились аккурат не к месту, и жерарфилиповский понт - он в профиль, она анфас, смотрит в сторону, воротники подняты - был не горем гонимых влюбленных, а взаимоотчуждением близких людей. Даже мажорный ночной аккордеон на бульварах ложился невпопад, как смех ее на словах "Я тебя непременно брошу, Элочка, вот сил наберусь и брошу". Короче, "мне снилось что-то большое, чистое и настоящее, а потом пришел гражданин и сказал, что это слон, которого вымыли в ванной, а я его не узнала, как и Володя Бурмистров из города Кургана". Наставшие вскоре 70-е были эрой не остряков-бонапартов в плащах нараспашку, а кошерного большинства из города Кургана. Комплексных обедов, телевизора, трехкопеечных тетрадок по 12 листов, яблочного пирога шарлотки, именуемого в рецептах "Работницы" "Гости на пороге", керамических чайников, шоколада "Сказки Пушкина", крыжовенного варенья, кино по выходным, сыщиков и собак, а не воров и волков, как позже хорошо скажет Кибиров. И весь тогдашний матримониальный мещанский мидл-классовый стиль мягко прописывал Радзинский, пользуясь всеми выразительными средствами предыдущего десятилетия: таксофонами и саксофонами, молодежной чушью в молодежных кафе, белыми мышами и белыми медведями, стадионами и аэродромами. В том же 69-м автор романтической классики "Оптимистическая трагедия" Самсон Самсонов поставил по его сценарию мещанскую классику "Каждый вечер в одиннадцать" - про то, как физик-ботаник Ножкин спьяну наугад позвонил по случайному телефону и обещал подошедшей машинистке Володиной жениться, а потом еще раз и еще раз позвонил, а потом взял-таки и женился. И встречался с ней у почтамта, и катал на теплоходе "Таджикистан", и никто не умер, кроме ее закадрового первого мужа, что иногда случается. А потом произошло то, что всегда происходит с полупроводниками: новые берега, оформившись, определившись, окрепнув, скинули в Лету шаткий мосток. Промежуточные храбрились, отчаянно танцевали, чалили к выстроенным с их помощью бортам, как все пограничники всех времен - демкоммунисты горбачевского призыва, русские вольнолюбцы в Прибалтике, - а поезд их, так коротко и ярко сверкнувший, уже уходил. Усталой семидесятнической естественности не ко двору пришелся театральный доронинский надрыв, ее закушенная губа с рукой у лица; роли ее и молчаливые мужчины стали уплывать к по-настоящему горькой Гурченко. Игривый метеошансон и пахмутовский доменно-буровой официоз слились в единую лирико-производственную ресторанщину, под трудовые вахты и будни стали растрясать ужин отпускники. Радзинский - опять для жены - написал сценарий "Чудный характер" про взбалмошную певицу Надю, принявшую "очень длинного товарища" за давнего знакомца с парохода, предвестника зыбкого и неведомого счастья, а он оказался не тем, к тому же женатым. Радзинский мотив случайной, но предначертанной свыше встречи раскололся о прозаичный угол батареи, к которому и вело все его возвышенное творчество. Заземленные 70-е, вопреки стереотипу, были удивительно честны в быту: кончились в них цельные, однозначные характеры, вечные любови и счастливые встречи на прогулочных катерах. Экзальтированная Надя и ее исполнительница в этом мире были не чем иным, как Бланш Дюбуа из "Трамвая "Желание", с тихим бреньком увозящего свою пассажирку в крупноблочный, светлый, модерновый дурдом. Фильм провалился. В следующие 12 лет Доронина появлялась на экране всего трижды. Абитуриентки ВГИКа, всю первую половину 70-х имитировавшие ее грудной прононс, так и не поняли, за что их отчисляют прямо с первого тура назад в Курган. А что вы думаете об этом?
Читайте также
Комментарии
Прямой эфир