В 53-м затесавшийся меж двумя индустриальными генсеками лысый хуторянин дал братьям по классу вольную (по более поздним сведениям, решение о снятии паспортных ограничений с колхозников провел через Политбюро Берия) - и братья тут же перебежали в соседний класс, оставив сестер вековать соломенными вдовами на меже. Деколонизация землепашества смахивала на параллельно идущее освобождение Африки: волю дали, а хлеба нет. Снижение сельхозналога и норм обязательных поставок личными хозяйствами, авансирование труда, присоединение колхозов к госэлектросети и продажа им техники МТС сопровождались подъемом в целях "коммунизьма" налогов на приусадебные участки и домашнюю животину, вырубкой, забоем и разором. Кавалерийская попытка сравнять село с городом в качестве жизни путем ощутимого подъема закупочных, а за ними и розничных цен на сельхозпродукцию вызвала первые стихийно антисоветские выступления горожан и расстрел Новочеркасска. Освобожденный раб насупленно потек на заработки в город: умные в техникум, глупые - в прислуги и чернорабочие. Мужики, с войны и без того редкие, ломанулись "за легкой жизнью" на стройки и в тюрьму - деревня оплыла бабьим царством, с его коровьим бешенством и мученической истомой сексуальной недоенности. Власть обратно забирали старостихи Василисы, посадницы Марфы да Стешки-председательши. Кино и театр 60-х полнились казачьими бабьими бунтами, в которых дородные, жаркие, крупногабаритные стряпухи-жнеи-телятницы, подбоченясь, стегали крапивой семейных тиранов, гоняли коромыслом ухажеров, а после, сгрудившись и качаясь, выли на луну простые песни Николая Доризо. Немудрено, что и женский "Председатель" - "Простая история" с Мордюковой - опередил мужского с Ульяновым на 4 года и 15 миллионов билетов.
Фактическое рождение деревенского кино (как и литературы) в те годы сопровождало долгожданный отказ от перекрещения села в индустриальную веру. Еще в 50-м залетный кавалер Золотой Звезды с подозрительной фамилией Тутаринов брался превратить ферму в комбинат, поднять местную электростанцию, а вокруг насадить клумб, гипсовых арок с фонариками и белокаменных клубов-парфенонов с фронтоном и барельефами освобожденного труда, - в конце десятилетия за земледельцем признали наконец свою идентичность, сосново-ситчиковый уклад и свои горючие песни взамен пырьевских поскакушечных речевок про урожай (неподражаемая вершина - доронинский перепев "песни про французского летчика" в духе девишниковых "страданий"). Струганые доски вниз по горнице, панцирные кровати за занавесочкой да сени с кадушками стали привычным интерьером нового кино, признавшего скрепя сердце воду под обрез колеса секретарского "козлика", одну учительницу всех предметов на сто квадратных верст да кирзовые сапоги на всех без исключения с февраля по ноябрь. Выкликнутая по дури в председательши Санька Потапова круглый день колготилась с родовыми болячками советского села второй половины: бабьей властью, мужицким дезертирством, неохотой горбатиться за палочку в гроссбухе да вечной надёжей урвать чего общинного в родную пазуху - чи кормов притырить, чи колхозные лужки подкосить, чи приводной ремень с трактора на огородную поливалку пристроить (дополнительная ко всему страсть русского крестьянства сидеть в тюрьме поминалась в те годы исключительно на бумаге - Абрамовым да Шукшиным, он же 15 лет спустя перенес ее на экран в "Калине красной").
Кособокая, скворешенная, полутораполая советская деревня нашла свой голос в Нонне Мордюковой - мухинских статей скифской треохватной бабе, не впервой выходящей на тот майдан, на перекресток покомкать серый платок да помыкать горькою рябиною вековушную тугу-печаль. Русскую Макбетшу, Гертруду, Антигону, самую недораскрытую актрису трагического темперамента, приковали, как и ее столбовых героинь, к окаянной поскотине, повязали, подрезали крылья орлице, превратив в степного идола-изваяние, горемычную командиршу аграрной трясины.
Фильм за фильмом заводила она игру "Бояре, а мы к вам пришли": в "Простой истории" справная и яростная Мордюкова обламывала под свой характер уклончивого себе на уме Ульянова - 4 года спустя в "Председателе" уже справный Ульянов окорачивал хитрую да задиристую Мордюкову. Кстати, в 60-м монолит Ульянов переказачил даже Шукшина - Василь Макарыч тогда только учился сидеть плечом вперед со смятой кепкой в кулаке.
Картина, как обухом, шарахнула по озорным славянофильским комедиям из разряда "мы на полевом стане" - всем этим "ссорам в лукашах" и "переполохам в березовках": несговорчивым дедкам, отсталым председателям, кумам трандычихам с отрезами поплина и стендам соцсоревнования в мелованных коровниках по имени "ферма" посреди рачительных доярушек в лабораторных халатах. По вечерним зорькам на крутоярах с песнями, рабочему почину снизить трудодень во имя постройки рембазы и заветному счастью проковыряться ночь-полночь в заглохшем моторе подальше от задорной и понимающей жены. Черно-белая кобылья правда в пику цветным господским олеографиям стала откровением, выйдя по результатам на третье место кассового сбора после "ЧП" и "Тихого Дона" (позже комедии 60-х и блокбастеры 80-х оттеснят "Историю" на 49-е). Десять лет спустя Мордюкова сыграет то же самое в "Русском поле" - горластую вдову Угрюмову в мешковатом пальто, в тонущем по весне тракторе, с бабьими посиделками под горькую и хоровой стон, - и этот фильм также станет новостью и чемпионом проката. За полтораста лет не поменялась деревня - куда ей за десять. Полтораста лет выметали мужичье во солдаты, на фронт, на потраву - теперь уже сын героини на Даманском в самоходке гибнет. "Бедная баба из сил выбивается, столб насекомых над ней колыхается", далее по тексту.
Всей и радости - в 73-м Мордюковой по совокупности Госпремию РСФСР дали. И то жизнь.
А что Вы думаете об этом?