Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Общество
Решетников назвал плавучие АЭС России потенциальным хитом мирового энергорынка
Общество
Свыше 250 россиян получили отечественные CAR-T-препараты для лечения рака
Мир
FT сообщила о возможном уголовном преследовании Вучича из-за отеля Трампа
Происшествия
Силы ПВО за ночь сбили 23 дрона над Воронежской областью
Мир
Захарова раскритиковала Мелони за избирательную реакцию на базу «Миротворца»
Мир
Стубб назвал серьезной атаку на российское грузовое судно
Общество
МВД сообщило о риске перехвата мошенниками контроля над банковскими приложениями
Армия
Армия России поразила судно ВСУ северо-восточнее Одессы
Армия
ВС РФ поразили питающую предприятия ВПК Украины электростанцию «Правобережная»
Мир
Предсказано сокращение населения Украины до 26,2 млн человек к 2030 году
Мир
WP сообщила о намерении сената заблокировать двух кандидатов Трампа в Пентагон
Армия
ВС России взяли под контроль населенный пункт Сосновый Бор в Харьковской области
Общество
Лерчек сообщила об отъезде в Китай 22 ноября на лечение от рака желудка
Армия
Готовивших диверсии украинских разведчиков уничтожили в Черниговской области
Общество
Роспотребнадзор порекомендовал школам перейти на пятидневную учебную неделю
Спорт
Сборная России победила в мужской командной гонке на этапе Кубка мира
Мир
Бундесвер изменил способ переброски танков на учения в Литве
Армия
Дрон ВС России зацепился за «Бабу-Ягу» и выявил пункт управления БПЛА ВСУ

«Сначала я воспринимал Чайковского как что-то пафосное»

Пианист Борис Березовский — о записи концерта великого композитора, медитации на сцене и всесильных агентах
0
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Алексей Майшев
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

Борис Березовский считает, что карьера музыканта находится в руках агентов, а не публики, любит сюрпризы во время выступлений и собирается предложить Московской филармонии сделать абонемент, в рамках которого знаменитые пианисты будут представлять своих любимцев. Об этом заслуженный артист России рассказал «Известиям» после записи Второго фортепианного концерта Чайковского. Результат совместной работы с Государственным симфоническим оркестром Республики Татарстан под управлением Александра Сладковского можно будет услышать в 2020 году — диск издадут к 180-летию со дня рождения композитора.

— Ваше восприятие музыки Чайковского со временем менялось?

— У меня, как и у любого человека, восприятие музыки меняется вместе с взрослением, а потом — со старением, к сожалению. Вначале я воспринимал концерты Чайковского как что-то очень торжественное, даже пафосное. Затем — как балетную музыку. Сейчас я склонен рассматривать эти произведения как проявление виртуозной романтической традиции позапрошлого века.

— Вы получаете удовольствие от виртуозности, преодоления сложностей?

— Да. У нас, пианистов, такая задача: сыграть изящно, красиво. Балетные артисты красиво танцуют, а потом отдышаться не могут. У нас, к счастью, такого нет, но в плане сложности — что-то аналогичное.

— Есть известная фраза Святослава Рихтера: «Если я не занимаюсь один день, это чувствую я, если два дня — это слышит оркестр, три дня — слышит публика». Вы каждый день занимаетесь?

— Я согласен с утверждением Рихтера полностью. Абсолютная правда.

— И всё же сколько и как регулярно вы занимаетесь?

— Один из моих любимых пианистов Шура Черкасский занимался четыре часа в день. Для Рахманинова, легенды и одного из лучших пианистов мира, занятия на фортепиано были как работа: что бы ни происходило, он сидел и занимался. Когда кончалось время, выходил и снова был доступен для всех. К сожалению, не могу сказать, что способен отключиться от окружающего мира во время занятий, но я стараюсь много заниматься.

— Канадский пианист Гленн Гульд в какой-то момент перестал концертировать и заперся в студии. Вам больше нравится играть перед живой публикой или перед микрофоном?

— Мне больше нравится живое музицирование и записи живых концертов. Последние записи я делал с живых концертов, хотя это не совсем правда, потому что мы брали два варианта и «скрещивали» — выбирали лучшее из них. Иногда оставались после концерта на полчаса, когда необходимо было что-то подправить. Знаете, на соках пишут: «90% содержания натурального сока». Вот на моих последних записях хоть и указано, что они сделаны живьем, там всегда есть несколько процентов дозаписывания.

— Что вам дает публика?

— Адреналин, ощущение сценического и творческого волнения. Это намного приятнее, чем сухая атмосфера студии, где можно добиться совершенства. Ну все артисты разные. Гленн Гульд, абсолютнейший гений, феноменальная личность, предпочитал студию. Это его право. А Софроницкий считал, что его студийные записи — это труп. Поэтому его стали записывать только на публике, а потом эти концерты издавали. Мне ближе такой вариант.

— Вы обращаете внимание на слушателей в процессе игры?

— Лучший концерт — когда забываешь обо всем на свете и растворяешься в музыке. Это практика медитации, которую можно сравнить с йогой. Не остается никаких мыслей, кроме музыки. Ты в ней живешь, это потрясающий момент. Но чтобы войти в это состояние, мне, как ни странно, нужна публика. Знаете, бывает, когда два часа гуляешь, мысли исчезают и появляется ощущение счастья. В музыке — нечто подобное: сначала «гуляешь» пять минут, пока волнение пройдет, а потом начинается приятная медитация.

— Волнение перед выходом на сцену у вас остается?

— Да, всегда.

— Бывает, что из-за него что-то не получается?

— Бывает, но редко.

— Что вы думаете о прошедшем недавно конкурсе Чайковского?

— Мне очень понравились музыканты: и японец Мао Фудзита, и победитель Александр Канторов, и наши ребята. К сожалению, мне кажется, наши не очень удачно выступили. Там было как минимум три абсолютно потрясающих пианиста, которые просто не раскрылись, кое-кто из них даже не прошел в финал. Я был на их концертах до конкурса Чайковского несколько раз, у меня вызывала искреннее восхищение их игра, но... Это конкурс, так положено: если ты не сумел сыграть на 100%, никто не будет принимать во внимание твои бывшие заслуги.

— На конкурсах Чайковского почти всегда появляется кумир, за которого все страстно болеют. В этом году — Мао, в прошлый раз — Дебарг...

— Да, это уникальная особенность конкурса Чайковского, и в этом его прелесть. Здорово, когда публика влюбляется в артиста. Бывало, что эти кумиры оказывались недостойными любви московских зрителей, но в большинстве случаев публику не подводило чутье.

— Однако эти любимцы, как правило, не получают первой премии.

— Да. Дело в том, что у нас нет объективной оценки. Все, кто сидит в жюри, по-разному оценивают исполнительское искусство. Для кого-то важна стопроцентная верность тексту, кому-то важнее артистизм. А некоторым нравятся те, кто не всего себя на сцене выворачивает, а, условно говоря, многое оставляет подо льдом... Из-за этой разницы в подходе членам жюри практически невозможно прийти к общему знаменателю.

— Значит ли это, что...

— Сразу скажу: не значит! Конкурс Чайковского прекрасен и восхитителен тем, что, если какой-то талант не дойдет даже до полуфинала, у него все равно появятся поклонники, которые в дальнейшем будут следить за его творчеством. Нигде в мире нет конкурса с такой неравнодушной публикой. Я несколько раз присутствовал на разных зарубежных конкурсах и видел, что кто-то больше нравился публике, кто-то — меньше, но такой горячей поддержки, настоящего чувства, страсти не возникало нигде — только на конкурсе Чайковского.

— У вас есть какие-то творческие мечты — например, записать все фортепианные произведения какого-нибудь композитора?

— Нет и никогда не было. Считаю, что у каждого композитора есть вещи удачные и не очень. Я, например, не люблю 29-ю сонату Бетховена, не могу слушать ее. Ни медленную часть, ни фугу, которая мне кажется однообразной. Не нравится мне, хоть ты тресни, ничего с этим не могу поделать. Зачем же я ее буду записывать?

Есть другие пианисты, которым она нравится, пускай они и записывают. Если бы артисты играли только то, что им нравится, было бы гораздо лучше и для публики, и для них самих. А то все стараются играть Баха, потому что так надо, а им, может, хочется Шопена сыграть.

— Вы следите за творчеством современных композиторов?

— К сожалению, не успеваю. Я хотел бы этого и считаю, что долг любого исполнителя — следить за тем, что происходит сейчас в композиции, но такова моя слабая сторона. В этом смысле я не могу посвятить себя профессии на 100%.

— А на сколько процентов можете?

— Процентов на 70.

— На что идут оставшиеся?

— Друзья, спорт, какие-то увлечения. В общем, нормальная жизнь. Я далеко не Гленн Гульд и даже не Рихтер — они посвящали себя творчеству гораздо больше, чем я.

— Какие рояли вы предпочитаете? Михаил Плетнёв, например, на все концерты возит рояль известной марки и настройщика к нему.

— Ну Михаил Васильевич замечательный, я его обожаю.

— У вас нет такой требовательности к инструменту?

— Нет. Мне нравятся новые ощущения. Бывают приятные сюрпризы, бывают — неприятные, но мне интересны неожиданности. Иногда попадаются просто чудесные инструменты, а иногда, как у нас говорят, дрова, но и такая линия меня устраивает. Когда возникает сложность какая-то — начинаешь думать, как из этого выбраться, минимизировать погрешности инструмента. Сам этот процесс доставляет удовольствие.

— Вы вообще интересуетесь творчеством коллег? Отслеживаете какие-то новые имена?

— Недавно мне попалась запись пианистки Варвары Мягковой. Она практически не играет концерты, но я послушал ее на YouTube, и мне показалось, что она абсолютно гениальная, она меня захватила. Я пригласил Варвару на свой фестиваль («Летние вечера в Елабуге». — «Известия»), и живьем ее игра оказалась еще лучше, чем в записи.

Я бы хотел продвигать тех молодых, которые мне кажутся достойными. Собираюсь даже предложить Московской филармонии сделать такой абонемент, в рамках которого знаменитые пианисты будут представлять своих любимцев. Попробую договориться с Мацуевым, Луганским, Трифоновым, еще парой звезд, чтобы это организовать.

— Вам не кажется, что пианистов стало слишком много? Каждый год Московская консерватория выпускает несколько десятков, а есть еще и другие вузы. Для такого количества солистов нет места под солнцем.

— Да, это несправедливость. В России место под солнцем достается 30%, и они купаются в лучах славы, а 70% очень хороших пианистов совершенно не замечены и не обласканы вниманием публики. Абонемент, о котором я говорю, может частично исправить ситуацию: звезды представляют неизвестных артистов, которые сами не соберут большой зал филармонии, хотя играют совершенно потрясающе. Но до конца мы никогда не решим эту проблему.

— Это только для нашей страны характерно?

— Да нет, везде так. У кого-то складывается карьера, у кого-то — нет. В Советском Союзе был Рихтер и были все остальные. Но так не должно быть, это глупо. Рихтер — великий, но разве Юдина менее яркая? То же самое в Америке: на вершине царил Горовиц, а другие — существенно ниже. Это вопрос маркетинга.

— Сегодня можно стать звездой как раз благодаря интернету. Вы приветствуете эту тенденцию?

— Почему же нет, тоже способ. Тем более на карьеру эти просмотры всё равно мало влияют. Она находится в руках агентов, не публики. 10–15 крупных агентств контролируют почти всю индустрию. Ты можешь быть популярным в YouTube, но концертов у тебя не прибавится, будь там хоть 5 млн просмотров.

Система так устроена, что дирижёры и оркестры связаны с агентами. А они приглашают своих. В этом смысле интернет — замечательная вещь, потому что дает возможность исполнителям, не попавшим в эту систему, иметь хотя бы поклонников в Сети.

— У вас карьера уже состоялась. Кем вы хотите быть, скажем, через 30 лет?

— Через 30 лет я хочу быть.

— И чем собираетесь заниматься?

— Давать вам еще одно интервью.

Справка «Известий»

Борис Березовский учился в Московской консерватории (класс Элисо Вирсаладзе). Вместо выпускных экзаменов принял участие в IX Международном конкурсе им. Чайковского, где завоевал Первую премию. В 1991–2013 годах жил в Лондоне и Брюсселе, затем поселился в Москве. Дискография Бориса Березовского включает более 40 CD. Заслуженный артист России.

Читайте также
Прямой эфир