Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
Путин и Трамп в деталях не обсуждали гуманитарную миссию в Константиновке
Общество
Песков заявил о готовности РФ завершить СВО после достижения ее целей
Мир
Песков сообщил о финальной стадии согласования обмена пленными с Украиной
Общество
Задержанный в Петербурге тренер развращал мальчиков от 10 до 15 лет
Общество
Осужденные за нападение на журналистов «Известий» обжаловали приговор
Происшествия
При атаке дрона ВСУ на Брянскую область погибла женщина и пострадал ребенок
Мир
Кремль пока не станет оглашать списки приглашенных в Москву представителей Европы
Мир
Пашинян оскорбил журналистку за вопрос на брифинге о ненависти к оппонентам
Здоровье
Гинеколог назвала привычки для сохранения женского гормонального здоровья
Мир
Работники оружейной нидерландской компании помогали Киеву запускать дроны по РФ
Мир
Пресс-конференция Путина по итогам саммита АТЭС продлилась более часа
Мир
ЮНЕСКО вновь проигнорировала гибель российских военкоров
Мир
Путин указал на право Европы самостоятельно решать вопрос помощи Украине
Стиль
Эксперты объяснили популярность Slavic Girl на фоне усталости от Clean Girl
Мир
Товарооборот РФ и КНР за 2026 год обновит рекорд и достигнет суммы в $280 млрд
Общество
В Москве продлили арест гендиректору музыкального издательства «Джем»
Мир
Путин назвал неприемлемым для России ввод любых иностранных войск на Украину
Общество
В Амурской области приняли закон о запрете продажи вейпов с марта 2027 года
Главный слайд
Начало статьи
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

77 лет назад началась Великая Отечественная война. Люди, пережившие страшные четыре года, помнят этот день — 22 июня 1941-го — в мельчайших подробностях. Своими воспоминаниями они поделились с «Известиями». 

«Была необходимость включиться, сделать что-то, что нужно всем, а не только мне»

Ирина Антонова, искусствовед, президент Государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина (22 июня 1941 года ей было 19 лет):

— Я всё помню. 21 июня мы сдали первые экзамены. Это было такое счастье! Мы окончили первый курс Института философии, литературы и истории, я сдала все экзамены на пятерки. Мы с друзьями собрались вечером и отметили это событие. А утром узнали, что началась война.

Ирина Антонова

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Михаил Терещенко

Потрясение у меня было, когда я вышла на балкон, и на Покровском бульваре, где я каталась на велосипеде, играла, гуляла с друзьями, стояли танки. Мама испугалась, села и заплакала. Она знала, что такое война. А у меня было какое-то другое чувство. Пусть не покажется кощунственным и странным, но я тогда испытала внезапный душевный подъем. Вдруг я — студентка искусствоведческого факультета, оказалась во времени, которое потребует новых усилий, действий, масштабной деятельности. Нет, это не была радость! Но была необходимость включиться, сделать что-то, что нужно всем, а не только мне. От своих друзей, молодых людей того времени, я знаю, что они испытали нечто подобное. И это ощущение я до сих пор не могу забыть, пронесла его через всю жизнь.

Позже нам сказали, что можно выбрать какую-то из «военных специальностей». Я пошла учиться на медсестру и потом работала в двух госпиталях: на Красной Пресне и на «Бауманской». Красная Пресня была особенно драматичной, туда привозили сбитых летчиков чуть старше меня. После катапультирования они долго ждали помощи на земле. Операции были очень тяжелые, с ампутацией. Тогда я увидела лицо войны. Это были жестокие уроки для нас, еще не видевших в этой жизни ничего. Ощущение самой человеческой жизни и вдруг риск ее прекращения в течение нескольких часов — тяжелое зрелище.

Не оружием, так юмором

Марлен Хуциев, кинорежиссер, сценарист, актер, педагог, народный артист СССР (22 июня 1941 года ему было 15 лет):

— Я перешел в восьмой класс, и мама отвезла меня на лето к родственникам отца в Телави. Узнав о том, что началась война, я был в ярости: «Мы вам покажем!». В эту ночь я плохо спал.

К военкомату я был приписан, но меня сняли с учета по состоянию здоровья из-за сильной дальнозоркости, астигматизма, астмы. Я был шокирован, и было стыдно, что меня не взяли. Поэтому пытался это как-то компенсировать.

Марлен Хуциев

Фото: РИА Новости/Евгения Новоженина

Так я придумал скетч — пьесу в стихах «Гитлер слушает доклад». С другом мы ходили и показывали ее в госпиталях раненым. Солдатам пьеса нравилась. Удивительно, но они вообще были очень веселые, сами рассказывали фронтовые истории. Так я, комсомолец, нашел себя в общественной работе. Мой друг потом уехал на фронт, судьба развела нас.

Позже, когда я переехал в Тбилиси и шел мимо госпиталя, меня кто-то окликнул. Среди раненых я узнал своего товарища, с которым я играл тот скетч про Гитлера, и у него не было кисти. Страшно стало.

«Мы жили в страхе, что немцы где-то рядом»

Владимир Дашкевич, композитор, теоретик музыки, заслуженный деятель искусств РФ (22 июня 1941 года ему было семь лет):

— Новость о нападении германских войск я, наверное, услышал от кого-то из соседей — она передавалась моментально. С этого момента жизнь всех людей, и особенно москвичей, изменилась. Город был незащищенный, и я очень отчетливо помню эпизод, который случился в первые недели войны.

Семья собралась у бабушки, в коммуналке по соседству с Вахтанговским театром. Мы услышали громкий сигнал о налете авиации, но не успели спуститься в подвал и спрятаться — в дом попала бомба. Она разрушила театр Вахтангова и часть бабушкиной квартиры. Моего дядю Осипа, стоявшего на дежурстве, убило. Нас начали вытаскивать из-под обломков довольно быстро, и мое первое и яркое воспоминание — ночное небо, белые лучи прожекторов и «Мессершмитты», они очень низко летели над городом. По ним стреляли, но, кажется, безуспешно.

Владимир Дашкевич

Фото: ТАСС/Александра Мудрац

Пять месяцев мы жили в страхе, что немцы где-то рядом. Всё это время, каждый раз после сигналов о налете вражеской авиации, мы бежали в метро «Кропоткинская». Ток отключали, и прямо по туннелям люди шли из разных районов. Всё пространство было заполнено испуганными москвичами. Это было ужасно.

Еще помню, как мы заклеивали окна старой одеждой — иначе немецкие наводчики могли увидеть свет. Помню, как на улицах появились первые раненые, которые ничего не боялись и откровенно говорили о том, что было на фронте.

Помню и хлебные карточки. Сначала в руки давали порядка 550 г, потом порция уменьшилась. Потерять карточку — значит 10 дней жить впроголодь, и я однажды ее потерял. Мама просила помощи у братьев, помогали нам, кто чем мог. Она работала машинисткой и кормила нас одна, отец был репрессирован. Из рассказов родственников, бежавших с юга в Москву, мы понимали, что евреи будут уничтожаться в первую очередь. Осенью мы уехали в эвакуацию в Ижевск.

 

Читайте также
Прямой эфир