Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
AP узнало о сокращении встреч лидеров НАТО из-за внутренних разногласий
Происшествия
Собянин сообщил об уничтожении еще 10 летевших на Москву беспилотников
Происшествия
В Волгограде возбудили дело после угроз пассажира захватить самолет
Происшествия
В Брянской области три человека пострадали при ударе дрона по автомобилю
Происшествия
Силы ПВО перехватили еще 19 дронов на пути к Москве
Мир
В Грузии высмеяли отказ Молдавии от российского газа
Мир
Президент Приднестровья прибыл в Кишинев на фоне угроз властей Молдавии
Армия
Силы ПВО за день сбили 230 беспилотников ВСУ над регионами России
Происшествия
Средства ПВО уничтожили еще 16 летевших на Москву дронов
Происшествия
Красноярская пятиклассница сломала позвоночник после кувырка в школе
Происшествия
Девушка спрыгнула с Благовещенского моста в Санкт-Петербурге
Происшествия
Четыре беспилотника сбиты на подлете к Москве
Общество
В Петербурге могут установить бюст любившего Россию черногорского правителя
Мир
Что произошло за неделю с 9 по 15 ноября. Главное
Общество
Открытое горение ликвидировано в автоцентре Омска
Мир
Турецкая партия обвинила Зеленского в посягательстве на суверенитет страны
Армия
В ДНР уничтожили расчет БПЛА батальона ГУР Украины
Мир
Советник Зеленского посетовал на невозможность заменить мосты в Киеве паромами
Главный слайд
Начало статьи
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

Казанская писательница Гузель Яхина этой весной в центре внимания: она и автор текста «Тотального диктанта», и участница проходящей 21 апреля «Библионочи». Вскоре выходит и ее второй роман, посвященный непростой исторической судьбе немцев Поволжья. Портал iz.ru побеседовал с Гузель о будущем романа как жанра, пространстве свободы, социальных задачах литературы и месте писателя в современном мире.

Ваш новый роман «Дети мои» — про немцев Поволжья. Насколько для современного романа вообще важно быть историческим, документальным, основанным на конкретном событии? 

Мне кажется, главное, чтобы книга была честной и талантливой. А то, какому историческому примеру она посвящена, — это уже не так важно. Хотя в России сейчас, наверное, расцвет исторического романа как жанра. Любят читать исторические романы, любят писать их, большие премии дают очень часто. Этому много объяснений. Мне кажется, можно сказать, что у исторического романа много функций в современном обществе. Первая и не самая важная функция — просветительская, то есть люди читают, чтобы узнать больше о каком-либо событии, периоде в истории. Функция вторая — психотерапевтическая, потому что слишком много всего произошло в стране за годы советской власти. И эти травмы, большие травмы, они наслаивались, они следовали одна за другой — и не было никакой проработки. Может быть, поэтому очень любят писатели обращаться туда, в советское время, для того чтобы эти травмы проработать. Есть еще одна функция — связи с предыдущими поколениями. Мы пытаемся почувствовать лучше наших предков, бабушек, дедушек. 

Автор текста «Тотального диктанта-2018» Гузель Яхина во время ежегодной образовательной акции «Тотальный диктант-2018»

Фото: ТАСС/Юрий Смитюк

Про документальность — да, конечно, сегодня документальное и художественное сближаются, и часто границы между ними весьма прозрачны. Что касается моего романа «Дети мои» — он вымышлен, но я старалась сложить эту историю из маленьких кусочков правды, пыталась сделать такой роман, где бы эти кусочки составляли, как мозаика, вымышленный узор. Если вы возьмете каждую деталь этого романа — она будет правдой. Это касается выражений, которые использовали поволжские немцы, ругательств, текстов песен, узоров на расписных сундуках, способов оторочки шубы, цитат из постановлений ЦК. Все это — кусочки правды, которые вместе складываются в большую вымышленную картину. 

Есть мнение, что роман «устал» как жанр. Что вы думаете по этому поводу и чувствуете ли сами «усталость» жанра? Или это скорее можно назвать «усталостью» читателя?

Знаете, рассуждать об этом я предоставлю литературным критикам. У меня до сих пор восприятие книг совершенно читательское, и как читатель я могу сказать, что нет, я совершенно не устала, я люблю их читать. Конечно, можно сказать о том, что постепенно роман вытесняется телевизионными сериалами, и в какой-то мере телевизионные сериалы занимают то место, которое раньше занимали большие романы. В любом случае потребность в таком большом нарративе останется, и потребность в тех историях, которые живут с тобой не час, два, три, а всё-таки несколько дней, недель, месяцев, будет всегда.

Другое дело, конечно, что раньше все носили с собой книгу — читали в транспорте, на остановках, каждый раз, как выдавалась свободная минутка. Сейчас все носят планшет, смартфон — куда можно закачать и посмотреть сериал. С паузами. Точно так же — в любую свободную минутку.

Наше восприятие становится всё больше визуальным: мы потихоньку привыкаем получать больше смысла из картинок, видео, нежели из текста. Но это относится скорее к молодому поколению, чем к нашему. Поэтому можно, наверное, говорить о том, что сериал частично вытесняет роман. А об «усталости» романа как жанра я рассуждать не возьмусь...

Набоков считал, что «экспериментальный роман» — это тавтология, потому что каждый роман и есть эксперимент. Так ли это? 

Я совершенно согласна, действительно так. Невозможно создать роман под копирку, создать роман по шаблону. Я наступила на эти грабли. Написала свой первый роман «Зулейха открывает глаза», вырастила его из сценария — это был первый удачный ход, и мне показалось, что можно его повторить. Я попробовала и второй роман вырастить из сценария. У меня был готовый сценарий примерно на три часа экранного времени, который назывался «Учитель немецкого» и рассказывал историю татарского мальчика, который попадает в семью немцев.

Но второй раз пройти тем же путем не вышло: я стала понимать, что всё, что я пишу, является в той или иной мере перепевами «Зулейхи». Я очень долго пыталась убежать от этих повторов, убежать от своего первого романа — но он меня постоянно настигал. И для того, чтобы выйти из зоны притяжения, мне пришлось полностью поменять всё и забыть все те ключи, что были найдены. Ключи пришлось подбирать заново — и здесь, конечно, главное определиться с теми мыслями и теми темами, о которых хочется рассказать. Вот когда темы нащупываются, разворачивать роман легче. Но где-то год ушел на то, чтобы определиться с теми главными оппозициями, между которыми я в романе перемещаюсь. 

Есть оппозиция, которая называется «свои и чужие», вопрос о том, когда чужие дети становятся своими, когда чужая земля становится своей, когда пришлый народ врастает корнями и начинает ощущать эту страну, как свою. Вторая оппозиция, которая тоже для меня важна — это вопрос о сказке и реальности. То есть та сказка, которая писалась в ранние советские годы, сказка о советском времени, как она соотносится с реальностью, как ее можно было написать, когда случился перелом, и когда сказка такой истории энтузиазма и вдохновения вдруг пошла в другом направлении. О том, как мифология использовалась также в идеологических целях, как складывались и пересекались вместе сказка народная, мифологическая и сказка идеологическая — вот об этом хотелось рассказать.

Есть еще одна оппозиция, которая была рамкой повествования — я назову ее «трагедия и комедия». Понятно, что априори история поволжских немцев — трагическая история. Но мне хотелось, чтобы и в этой печальной истории были веселые моменты. Чтобы роман был не только о грустном, еще более грустном и о трагическом в итоге, а чтобы были какие-то смешные эпизоды, смешные герои. Хотелось, чтобы читатель всё время перемещался между эмоциями, чтобы мог немного улыбнуться, посмеяться, а позже всё-таки и задуматься. 

Еще одна важная оппозиция — «отцы и дети». Она заложена в названии романа, и ключевая тема — вопрос о понимании поколений и о том, насколько вообще это понимание возможно. Возможно ли его построить исключительно на эмоциональном общении, на любви — или необходим также интеллектуальный диалог. И что делать, если вдруг старшее поколение начинает молчать и превращается в «молчащее поколение». Вот эти вопросы меня интересовали. И после того, как я это осознала, подобрать к роману ключи стало легче. Поэтому я соглашусь, что каждый роман — это эксперимент, он пишется заново, и все художественный средства изобретаются с нуля, как и мир романа, его язык, система образов, символов. Всё, вплоть до последней запятой, придумывается именно для определенного вопроса и произведения. 

Вы говорили о ключах. А нашли ли вы свой «код романа»? 

Я написала два романа. Я могу рассказать о них. Если в романе есть несколько уровней и роман на них работает, то это, как мне кажется, интересно. Мне бы хотелось верить, что это так, что в моих произведениях есть некий первый уровень, который считывается всеми. В романе «Дети мои» таким уровнем является история сельского учителя — это классический «маленький человек» русской литературы, и он живет такой тихой, мышиной совершенно жизнью и абсолютно согласен с тем, что он ее так и проживет.

И тут в его жизнь входит большая история — в Поволжье приходит революция, приходит Гражданская война, приходит голод, приходит коллективизация. Таким образом герой вдруг оказывается в центре большой истории, которая творится рядом. И это всё меняет его: толкает героя в творчество, толкает в трагические отношения с женщиной, толкает в вынужденное отцовство. И в итоге из маленького человека он превращается в большого героя. И мне хочется верить, что эта история держит интерес, что она тянет за собой. Как хочется верить и в то, что в романе прочитывается любой пласт — и историко-политический в том числе.

Фото: ТАСС/Михаил Джапаридзе

 

Ваш первый роман был переведен на татарский язык. Можно ли сказать, что русская и татарская «Зулейха открывает глаза» прочитаны по-разному? 

Да. В Татарстане роман восприняли очень эмоционально, я бы сказала. С одной стороны, было много хороших откликов, но и негативных было достаточно. Критика романа «Зулейха открывает глаза» была скорее даже не литературная, а больше касалась вопросов национальных, религиозных. С одной стороны, роман называли «гимном татарской женщине», а с другой стороны «очернением татарской женщины и матери». С одной стороны, роман называли прорывом, а с другой стороны предательством нации.

Кто-то называл роман продажным, кто-то писал, что это плагиат. Кто-то говорил, что роман создан несколькими авторами, не одним. Но дело в том, что я признательна той дискуссии, что развернулась в татарстанском интернете. Признательна тем, кто высказался, в том числе и негативно — это подхлестнуло интерес к книге. Но да, восприятие романа в Татарстане было другим. Очень и очень эмоциональным. 

В нашем мире вообще может существовать пресловутое «искусство вне политики»? 

Какое-то время назад это было возможно, но сейчас, к сожалению, наша жизнь очень сильно политизирована. В нашей стране, как и во всем мире, политика стала играть слишком большую роль. Сейчас каждое творческое высказывание оценивается в первую очередь с точки зрения именно его политической составляющей. Мне кажется, так не должно быть. Я сама нечасто высказываюсь на политические темы, я предпочитаю свои взгляды демонстрировать в книгах, в текстах.

Фото: ТАСС/Михаил Джапаридзе

Вот в романе «Дети мои» есть этот историко-политический пласт, линия вождя, его отношения с народом советских немцев. И так получилось, что за те несколько лет, которые я писала роман, вдруг эпизоды некоторые стали актуальными, очень актуальными. Но в этом нет моей заслуги, просто история циклична. И сейчас есть интерес к фигуре Сталина. Так совпало.

Вам комфортнее в роли сценариста или же прозаика? 

Мне комфортнее в роли прозаика. Я поняла это в течение нескольких последних лет. Проза — это территория свободы, свободы абсолютной. В прозе ты можешь делать всё, что захочешь, ты независим. Сценаристика — это территория компромиссов, иногда очень серьезных. Территория зависимости и в некоторых случаях рабства. Потому что когда ты пишешь сценарий, ты зависишь от большого количества мнений. Ты должен учитывать очень многое — не только мнение режиссера, продюсера, исполнителя главной роли, но также и требования производственного процесса. Сценарист — очень зависимая профессия. Так что мне гораздо удобнее в роли прозаика. 

А как находите баланс между «писателем» и «читателем» внутри себя?

Я стараюсь сохранять и читательский взгляд на книгу. Чтобы не препарировать ее профессионально, а получать удовольствие от чтения. И, кажется, мне это удается. Как писатель, я стараюсь писать так, чтобы это было интересно и не плоско. И это совсем другая роль. Их можно совмещать — и это даже доставляет удовольствие.

 

Читайте также
Прямой эфир