Отелло тоже плачет
В Москве на сцене Малого театра трагедией "Отелло" открылся фестиваль спектаклей вконец обрусевшего английского режиссера <A href="http://iz.ru/culture/article42507" style="COLOR: blue" target="_blank">Деклана Доннеллана</A>.<BR><BR>Современной сцене плохо дается трагедия. Еще хуже дается ей трагедия любовная. И совсем уж плохо обстоит дело с трагедией Шекспира "Отелло". Где Сальвинии? Где Росси? Где Остужев? Кто на современной сцене способен убедительно сыграть буйство и слепоту страстей венецианского мавра? Объект приложения сил великих трагиков так же чужд нынешней актерской психофизике, как корифею театра кабуки изъеденный рефлексией герой Чехова. Сознанию современных зрителей он чужд не меньше. Сильные и простые чувства дискредитированы, им место в мыльных операх про Хосе-Антонио, но не на драматических подмостках. И вот уже не на первом "Отелло" зрители в сцене удушения Дездемоны начинают сдержанно подхихикивать. Увы, на "Отелло" Доннеллана эти предательские смешки тоже раздаются. <BR><BR>Стильный, равно чурающийся пошлости и пафоса англичанин Доннеллан попытался на сей раз наступить на горло собственной режиссерской органике. Он попытался поставить "Отелло" без концептуальных затей (они и впрямь совсем не идут этой шекспировской пьесе) и без фирменной, ироничной и чуть тронутой маньеризмом отстраненности. Он не стал особенно колдовать над образом Яго, сохранив все взаимоисключающие мотивировки его злодейства, а роль Отелло поручил мясистому чернокожему увальню (Нонсо Анози). Отважный воин, в его интерпретации, не благородный мавр (и уж тем более не ренессансный герой, верящий в разумность мироздания), а скорее простодушный негр. Это инфантильное дитя природы (оно же дитя третьего мира) попало в тенета белой цивилизации, как дикий зверь в хитроумный капкан. В финале Яго, увидев бездыханное тело Дездемоны, искренне ужаснется. Он, плетя свои интриги, явно не рассчитывал на такой вот варварский результат. Он-то думал, что играть на Отелло можно примерно так же, как на Родриго, - трень, брень. Но Отелло не скрипка и не флейта, он вулкан. С таким играть опасно.<BR><BR>Главный театральный ход этого спектакля - сочетание современного антуража с архаическими театральными приемами. Все реплики и монологи апарт говорятся тут прямо в зал, с авансцены, а в эпизоде, где Яго рассказывает Отелло о том, как Кассио вожделеет Дездемону, любовное томление последнего материализовано. Наивное воображение Отелло рисует его в физиологических подробностях. <BR><BR>Эта сценическая архаика живо напомнила мне спектакль другого режиссера английских корней - "Гамлет" Питера Брука. Каждая условность подавалась в его постановке нарочито, с отбивкой. Полоний с Клавдием, решив понаблюдать за Гамлетом, прятались, как дети, за кусок ткани, которую сами же разворачивали перед собой, а представление о печальной судьбе Гонзаго разыгрывалось в одном шаге от сидящих на подушках короля с королевой: так дети играют с паровозиком на полу прямо перед носом у родителей. Любопытно, что не только заглавная, но и все главные мужские роли были сыграны у Брука темнокожими артистами. Особенно впечатлял Полоний, старый, совершенно не похожий на царедворца, заскорузлый крестьянин, вчерашним днем от сохи. Он, если вдуматься, был не только участником, но еще и гипотетическим зрителем этого спектакля - предельно наивным и душевно подвижным. Во всем этом был конечно же свой высокий смысл.<BR><BR>Умудренный жизнью и сценой Брук как-то раз понял, что любая система, раз возникнув, стремится к бесконечному усложнению (в том числе и система театральная), и попытался искупить первородный грех режиссуры, отвергнув все ее концептуальные ухищрения, отказавшись от интеллектуальности во имя душевности и от изощренной формы во имя незамутненных изысками театральных первооснов. Можно было бы написать от Режиссуры во имя Театра, но в случае с Бруком эти понятия уже давно слились воедино. Кажется, Доннеллан попытался сделать то же самое - пробудить сильные и простые чувства зрителей сильными и простыми чувствами своих героев. И кажется, "Отелло" дает для этого куда больше оснований, чем "Гамлет". Но так только кажется. <BR><BR>Перевести гамлетовскую метафизику на язык простых чувств, как ни странно, куда проще. У Брука Призрак входил в пространство земной жизни как входят в соседнюю комнату. "Вот он, смотри!" - говорил Горацио. Гамлет оборачивался - за спиной стояла Тень отца. Собственно, не Тень даже, а сам отец - живой, теплый, которого принц обнимал за ноги, словно просил: "Не уходи, не оставляй меня одного". Я пересмотрела десятки "Гамлетов" и никогда не видела, чтобы сцена встречи с запредельным была сыграна столь бесхитростно и пронзительно. Но в Отелло никакой метафизики нет. В нем есть та возвышенная простота, которую невозможно редуцировать. В современном культурном контексте ее, я думаю, можно лишь перевести на язык метафорического театра, как это сделал когда-то Эймунтас Някрошюс. Всякая же попытка представить ее страсти-мордасти простыми театральными средствами (а именно так и попытался решить "Отелло" Доннеллан) означает неизбежно поместить ее в контекст пользующегося на свой лад подобными средствами масскульта. Прежде этот тончайший режиссер всегда балансировал на грани между простотой и простоватостью. Теперь потерял равновесие. Страданиям его большого и простодушного мавра, бьющегося в падучей, душащего жену, схватив ее большими ручищами за горло и подняв высоко над землей, повторяющего, уставившись в одну точку: "Платок, платок, платок", веришь в конечном итоге не больше, чем страданиям Хосе-Антонио. Поставить чистую как слеза трагедию любви, видимо, уже невозможно. Как ни старайся, она все равно будет напоминать мыльную (в данном случае очень стильную) оперу с героями столь же страстными и столь же абстрактными, как страстны и абстрактны типажи телесериала. Просто Мария. Просто Дездемона. Просто Отелло. Просто Шекспир...