- Статьи
- Культура
- Куда ты, тропинка, меня завела: Anthrax завершают путь, Аркадий Северный уходит в романтику
Куда ты, тропинка, меня завела: Anthrax завершают путь, Аркадий Северный уходит в романтику
Октябрь отметился на музыкальной карте несколькими заметными релизами в тяжелом жанре, но и поклонники классики — в самом широком понимании термина — не были обойдены вниманием. «Известия» — о самых заметных музыкальных альбомах октября.
Anthrax
Cursum Perficio
За десятилетия существования Anthrax его музыканты успели побывать и самыми ироничными участниками «большой четверки» американского трэш-метала, и группой, которой приходилось доказывать, что ее рано пока списывать в архив. К счастью, новый альбом с несколько мрачным названием «Завершаю путь» не выглядит попыткой механически воспроизвести классическое звучание времен Among the Living: Скотт Иэн и компания скорее собирают воедино разные стороны собственной истории — от панковской непосредственности до более тяжелых и развернутых композиций. При этом Джоуи Белладонна по-прежнему остается одним из главных козырей Anthrax: его мелодичный вокал не тонет в гитарном напоре, а придает песням узнаваемую интонацию.
Лучше всего эта формула работает в It’s for the Kids — прямолинейном трэшевом ударе с цепким припевом, и NYC 93, где группа возвращается к нервной, почти хардкорной энергии нью-йоркской сцены. The Edge of Perfection неожиданно расширяет привычный диапазон Anthrax атмосферными пассажами и экстремальными ударными, тогда как заглавная шестиминутная композиция пытается развивать материал постепенно, не торопясь к кульминации. Правда, не все песни оправдывают свою продолжительность: отдельные риффы и припевы повторяются дольше, чем нужно, а некоторые композиции теряют импульс по дороге к финалу. Cursum Perficio, конечно, не претендует на статус новой классики жанра, но это убедительная работа ветеранов, которые не желают превращаться в памятник самим себе.
Fontaines D.C.
Dopamine Chamber
Ирландцы Fontaines D.C. начинали с песен, в которых Дублин был не столько местом действия, сколько источником раздражения и бесконечного желания оттуда сбежать. На первых альбомах группа соединяла угловатость пост-панка с поэтическими амбициями Гриана Чаттена, а затем постепенно расширяла музыкальный словарь — от шумного гитарного рока до меланхоличной поп-музыки. Теперь Fontaines D.C. уже не нужно доказывать, что они способны выйти за пределы собственной сцены. Гораздо интереснее другое: что останется от группы, когда гитары перестанут быть главным аргументом, а песни начнут строиться на синтезаторах, студийных эффектах и почти безупречных мелодиях?
Dopamine Chamber исследует именно эту территорию. Вокал Чаттена здесь нередко звучит так, словно он сам не до конца верит произносимым словам, а гладкая электронная поверхность музыки лишь подчеркивает эту неуверенность. Вместо привычного напряжения — вязкие ритмы, вместо уличной непосредственности — ощущение искусственно созданной среды, из которой не хочется, но и невозможно выбраться. Лучшие песни держатся на контрасте между притягательной мелодией и внутренней пустотой; менее удачные, впрочем, теряются в тщательно отполированном звуке. Иногда кажется, что Fontaines D.C. настолько увлеклись новой эстетикой, что оставили за бортом былую резкость.
Аркадий Северный
«Романтика»
Аркадий Северный — один из столпов русского шансона, хотя сам он и не догадывался ни о таком определении своего стиля, ни о грядущей легализации своих песен. В 1970-е его голос распространялся по стране на магнитофонных пленках, записанных на подпольных концертах и в «самопальных» студиях. Для официальной культуры такого певца не существовало (разве что в качестве объекта обличений в мещанстве и безвкусице), зато слушатели знали его наизусть — бобина или кассета с характерным «захлебывающимся» глумливым вокалом была практически в каждом доме, где владели магнитофоном. Северный был не столько автором, сколько виртуозным исполнителем и рассказчиком, умевшим превратить городской романс, одесский фольклор и дворовую песню в маленький спектакль. Именно этот репертуар позднее стал стартом для Михаила Шуфутинского, Анатолия Могилевский и всего того, что мы привычно называем русским шансоном.
В этом сборнике собраны записи лирических песен, тщательно отреставрированные и местами переведенные в псевдо-стерео: «Черная шляпа», «Бутылка вина», «Голуби», «Дождь притаился за окном», «Милый друг». И тут Северный открывается для скептиков как певец с настоящей джазовой пластикой и эстрадным талантом, сравнимым не с «русскими», а с великими французскими шансонье, от Монтана до Азнавура. Конечно, романтическая подборка не раскрывает всего разнообразия его записей, где соседствовали сатира, импровизация и почти театральный балаган. Зато она напоминает, что за легендой о «короле шансона» стоял прежде всего настоящий артист, способный существовать внутри песни, а не просто исполнять ее. И в этом качестве Северный по-прежнему звучит убедительно.
Temperance
Arcani
Колода Таро — удобная конструкция для концептуального альбома: каждой карте можно назначить собственную песню, настроение и набор символов, а связность истории достроит воображение слушателя. На новом альбоме со звучным названием «Арканы» итальянцы Temperance используют эту возможность, чтобы собрать воедино 13 композиций, не отказываясь от своей любви к симфоническому металлу, пауэр-металлическому напору и многоголосным вокальным партиям. Впрочем, куда интереснее эзотерической концепции здесь сама вокальная архитектура: американка Кристин Старки и автохтоны Микеле Гуайтони и Марко Пасторино не просто делят партии, а постоянно меняют расстановку сил внутри песен. Иногда это напоминает театральную постановку, где каждый исполнитель пытается перетянуть внимание на себя, — и не всегда уступает вовремя.
The Fool разгоняется как праздничный парад, The Tower: Lean Into Fear сбрасывает симфонические украшения ради почти классического хард-рока, а The Chariot: Alla Ricerca dell’America смешивает итальянский, английский и шведский, превращая языковую игру в часть музыкальной драматургии. Главная удача — почти семиминутная The Hanged Man: Petrichor: здесь группа наконец позволяет композиции развиваться, а не просто перебрасывает слушателя от куплета к эффектному припеву. На этом фоне финальная акустическая The World звучит почти дерзко — после стольких вокальных кульбитов Старки не нужно ничего доказывать. Впрочем, мелодии порой тонут в многослойных аранжировках, а стремление сделать каждый припев кульминацией обесценивает саму кульминацию. Резюме: Arcani лучше всего звучит в те моменты, когда Temperance решаются не добавлять еще один слой, а убрать лишний.
Симфонический оркестр Ленинградской филармонии, Карл Элиасберг
«Шостакович. Симфония №7 «Ленинградская»
Седьмая симфония Дмитрия Шостаковича давно стала не только одним из главных произведений военной эпохи, но и частью исторической памяти о блокадном Ленинграде. Однако цифровое переиздание «Мелодии», приуроченное к юбилею великого композитора, возвращает слушателя к записи, ценность которой не исчерпывается символическим значением музыки. В 1964 году, к годовщине снятия блокады, Симфонический оркестр Ленинградской филармонии исполнил сочинение, с которым у ленинградских музыкантов была особая связь: вновь, как и во время легендарной премьеры «Ленинградской» 9 августа 1942 года в осажденном городе, дирижировал Карл Элиасберг, а среди оркестрантов были участники того концерта. Запись вышла на пластинке в 1983 году и теперь вновь доступна в цифровом формате.
В трактовке Элиасберга особенно важен не внешний масштаб симфонии, а ее человеческое измерение. Знаменитая тема нашествия постепенно захватывает оркестр, превращаясь из почти механического движения в образ разрушительной силы; ей противостоят не только громкость и драматический жест, но и хрупкая выразительность струнных, скорбное соло фагота, лиризм медленной части. Финал устремлен к победе, но путь к ней не выглядит простым или безусловным. Запись 1964 года не стоит оценивать исключительно по меркам современной студийной акустики: ее историческая фактура и особенности звучания — часть документальной ценности. За исполнением слышится память музыкантов, для которых эта партитура была связана не с отвлеченным образом войны, а с судьбой собственного города. Именно поэтому переиздание «Ленинградской» симфонии — не просто возвращение редкой архивной записи, а возможность услышать, как исторический опыт продолжает жить внутри музыки.