Война пиаров: «Известия» публикуют фрагмент из сатирического романа Герберта Уэллса
21 сентября исполняется 160 лет со дня рождения лауреата Нобелевской премии по литературе, английского писателя-фантаста Герберта Уэллса. Он создал более 40 романов, включая знаменитые «Война миров» и «Человек-невидимка», и сделал немало предсказаний, большинство из которых уже сбылось. Уэллс предугадал не только появление посудомоечных машин и системы центрального отопления, но и создание атомного оружия и искусственного интеллекта. В своем позднем романе «Брунгильда, или Образ без прикрас» фантаст выступает в неожиданном для себя сатирическом ключе и откровенно высмеивает литературный рынок, стремление коллег выстроить имидж успешного писателя с помощью «прогревов» и черного пиара. «Известия» эксклюзивно публикуют фрагмент издания из серии «Переводы Яндекс Книг» — совместного проекта сервиса с «Подписными изданиями» и «Мастерской Брусникина».
«Брунгильда, или Образ без прикрас» (фрагмент)
§ 1
Миссис Дворкиц разбудили звуки активной мужниной возни в маленькой кладовой на лестничной площадке, где держали чайную утварь как раз на такие случаи. Муж уронил крышку от бисквитницы, и та громогласно прокатилась по ступенькам. Брунгильда вздохнула, уже зная, чего от нее ждут.

Она явилась пред ним, высокая, стройная, ладная, придерживая синий халат крупной по женским меркам рукой, — светловолосая молодая женщина с широким безмятежным лицом и добрыми карими глазами, привычно излучающими растерянность. Жизнь казалась ей всё более бессмысленной, но осуждать ее она не спешила.
— Ты опять завариваешь чай, — заметила она спине мужа.
— Три часа глаз не сомкнул, — сказал он, оборачивая к ней изможденное лицо.
— Бедный старый Роули! Дай-ка я сама заварю, а ты иди в кабинет. Я принесу вниз.
— Я просто не могу спать. Лежу, и всё.
— Тебя тревожат газетные вырезки.
— Откуда ты знаешь?
— Ну, обычно ты не рвешь их перед тем, как выбросить в корзину. А последнюю неделю или около того…
— Конечно, я их рву! И поделом им!
— Иди в кабинет, я сама всё сделаю. Ты только всё перевернешь вверх дном. Там есть хлеб с маслом. Я поджарю тебе гренок.

Когда она спустила вниз чайный поднос с гренками, он сидел в кресле и уныло смотрел на пустую каминную решетку. Он принял угощение без единого «спасибо».
— Ты видела те вырезки, что я порвал? — спросил он внезапно.
— Догадалась, о чем они.
— Как?
— Я заметила, что там в основном картинки.
— О боги! Зачем я позволил себя так одурачить?
У миссис Дворкиц не нашлось хорошего ответа.
— И зачем они одурачили меня?
Она помолчала немного, прежде чем заговорить, подбирая нужные слова.
— Дорогой, тебе не кажется, что ты придаешь всякой ерунде слишком уж большое значение? Может, было не очень умно позволить им нарядить тебя в хламиду. Мне этот балаган не понравился. Но, в конце концов, разве это так уж важно?
— Важнее не бывает.
— Отчего же?
— Как мало ты понимаешь всю бедственность моего положения! — сказал он.

Она приняла это, и глазом не моргнув, зная: рано или поздно такое обвинение всё равно прозвучит — и отвечать на него нет смысла.
— Писатель, — сказал мистер Дворкиц, — это не то, что он есть.
Она попыталась взвесить эту фразу — и нашла ее плохо поддающейся взвешиванию.
— Писатель, моя дорогая Брун, — это то, чем он кажется. Важен не человек, а эффект, впечатление о нем. Вот что следует осознать. И усвоить!
— Но на самом деле, в конце концов, он всё же остается самим собой!
— Вот тут ты и ошибаешься, Брун. По сути, — добавил он великодушно, — вот где мы оба ошиблись. Никто не является самим собой, никто. Нет никакой самости в наше время. А мы, публичные люди — политики, писатели и прочие, — и того меньше себе принадлежим, чем большинство.
— А нужно ли тебе быть публичным, Роули?
Он посмотрел на нее недобрыми глазами человека, столкнувшегося с невероятной недалекостью. Затем одиноким, безнадежным тоном того, кто чувствует всю бесполезность объяснений, изрек:
— Да.

В глубине души его жены зашевелилось желание хорошенько, с толком отшлепать его — один из тех подсознательных порывов, что вырываются на свет божий, тут же ныряя обратно. Вместо этого она взяла чашку чая и села с нею напротив, в меньшее кресло.
Он всегда очень чутко улавливал ее чувства, даже когда пренебрегал ими. Часто он отмечал их раньше, чем она сама их осознавала. Он знал и сейчас, что она осуждает тот тон, неоправданно презрительный, каким он выдал завершающее «да». Еще у нее имелась особая привычка замечать вещи, вовсе не предназначенные для ее глаз, — вот как с вырезками! Так что от него требовалось как можно скорее переменить впечатление. Он стал тщательно и очень подробно всё объяснять:
— Понимаешь, в нашем перенаселенном мире каждый, кто обращается к публике, должен выставить напоказ — я не скажу «фальшивый фасад», скажу так: БУФ. БУФ — это Большой Упрощенный Фасад. Он должен предъявить ясную, простую версию самого себя. Его внешность, опубликованные о нем анекдоты, его репутация, его престиж — всё должно совпадать с творчеством. Я смутно чувствовал это, Брун, давным-давно, но только сегодня ночью увидел истину во всей нагой простоте… Конечно, для тебя это новая мысль.
— Ну… Ты хочешь сказать, Роули, что следует нарочно позировать, притворяться и разыгрывать спектакль?
— Нет. Нет. Не позировать, не притворяться и не «спектакль». Уж точно не это. Но следует сохранять для публики одно постоянное лицо. Мы должны выбрать, кто мы есть, и строго этого держаться. У публики нет времени спрягать нас по всем наклонениям и временам. Нужно единое, твердое, ясное впечатление — вот на что у людей есть время. Я считаю, что я выстроил в их умах определенный образ себя. Строгий, довольно отстраненный. И они уважали этот образ. Вот тот же Мартин назвал меня джентльменом от литературы. Смешно, быть может, но именно таким я хотел, чтобы меня все воспринимали — чтобы обозначить свою позицию и донести то, что я должен сказать. Того профиля от Элиота Фрая всегда было достаточно в качестве репрезентации. Он обладал достоинством. А теперь…
— Они настолько плохи, все эти карикатуры?
— У тебя что, не хватило любопытства собрать из кусочков хоть одну из порванных мною вырезок?
— Ну, право, дорогой! Я не хотела совать нос не в свое дело.

— О, ты не хотела, — невыразительным тоном изрек мистер Дворкиц, и его бедная жена ощутила, как повеяло тем трехчасовым утренним холодом, от коего не спасает даже начало июня. Она щелкнула выключателем светящейся электрической панели и долила мужу чаю.
— Ты не возражаешь, — спросила она, — если я посмотрю следующую партию вырезок до того, как ты их порвешь?
§ 2
Вскоре, согретый чаем и подстегнутый осязаемым, пусть и не высказанным, сопротивлением жены, Роуленд Дворкиц почувствовал, что немножко восстановил запасы сил и щедрости. Вскоре он вошел в состояние, каковое часто величают вдохновенным. Иными словами, он не знал, что скажет дальше. Он говорил всё свободнее и с углубляющимся интересом прислушивался к тому, что произносил.
— Почему меня всё это должно тревожить? — спросил он. — Вот в чем показательный вопрос. Я ведь не тщеславен.
Он сделал паузу на этом утверждении. Жена приняла тезис без единого намека на возражение. Он не смотрел на нее, но вслушивался в малейший звук, исходящий от нее.
— У меня могут быть тысячи недостатков и слабостей, — объяснил он, — но я точно не тщеславен. Нет! Мои чувства — нечто совсем иное, нежели боль уязвленного самолюбия.
(Принято единогласно.)
— Но сохранять светлый образ — это долг перед собой. Даже в прошлом — даже до того, как газета и фотокамера отменили обычную частную жизнь… мир наряжался… зачем он, собственно, наряжался?.. Потому что образ — способ выражения, публичное заявление о себе. Это еще и заверение. Это притязание… Что такое короны? Что есть мантии? В чем смысл парика судьи? Облачения священника? Или любой церемониальной одежды? У всех, кроме самых низких варваров, человек, желающий повлиять на толпу и завоевать внимание, должен отделить себя от толпы — тем или иным способом. Он обязан это сделать ради самой толпы. Он должен определить себя, сделать свою особенность ясной. В наши дни, с нашими огромными спешащими толпами, это нужнее, чем когда-либо. Этого нельзя избежать. Поза! Отличие…

— Но разве нельзя писать просто для себя?
— Тогда зачем и писать?
— Ну, для избранного круга читателей?
— Как ни странно, нет. Написать произведение — это как обратиться к кому-то. Нужно завладеть чьим-то вниманием. Чтобы прочли все возможные, созвучные автору читатели в мире. Я не спорю, должно ли так быть или не должно, но такова природа писательства. По крайней мере, такова природа моего писательства.
— Наверное, так оно и есть. Я никогда не задумывалась.
— Не задумывалась! — Поток мыслей в голове мистера Дворкица вздымался мало-помалу грозным девятым валом. — В конце концов, жизнь публичного человека мало чем отличается от жизни всякого, кто обитает среди себе подобных. Никто не живет просто так — все из себя что-то представляют. Поведение — это не то, что исходит изнутри. Это то, что мы позволяем себе делать. Оно может быть прямым противником импульса. Мы стоим у самих себя за плечом и дергаем за ниточки. Рассмотрим самые крайние случаи наших публичных персон. Наших государственных мужей. Каждый из них — поистине огромный шарж, маска — почти что карнавальная. У них это принимает гигантоманские масштабы. Но всякий, кто живет на виду у публики, всякий, кто хоть на миг появляется на публичной сцене, — на самом деле чучелко, фасад, намеренная ложь. И если не строить из себя образ выразительный, жесткий, яркий, отличающийся, то и внимание не удержится. Тебя просто сметет назад в неразличимую толпу… незамеченную… забытую.
— Весь мир — маскарад, — сказала Брунгильда. — Я никогда не осознавала…
— Огромный шумный маскарад, где нужно всё время кричать, чтобы тебя замечали! Даже простая чернь носит свои дешевые пошлые маски и тычет ими друг в друга. Теперь я всё это ясно вижу. Теперь, когда моя публичная маска повреждена, искажена, разбита. У меня было место на колеснице критической мысли — мои эссе, мои стихи. Я, как говорится, являл собой фигуру. И неплохую фигуру. А теперь я свалился с колесницы, и вот эти шуты нахлобучили на меня уродливый картонный колпак дурака…
— Дорогой, не так уж всё плохо! Правда, не так!
— Позволь мне довести до конца создание моего нового образа. Я нахожу пользу в том, чтобы дать волю этой неприятности. В ней сокрыта подлинная истина, и даже если я раздуваю свою проблему, подобно мыльному пузырю, то уже скоро смогу проткнуть ее, и она испарится в никуда. Поразмыслив, Брун, ты поймешь: никто никогда не видел настоящего человека. Ни один человек сам себя толком не познал. Люди сочиняют о себе истории. Они принимают позы, играют роли. Они делятся этими историями с другими. Жизнь — арена для притворщиков, всеобщий блеф. Мы видим проблеск этой истины лишь при столкновении с суровым внутренним противоречием. Так вот. Мы добрались до сути.

Он внезапно замолк.
— Дорогой, — осмелилась она, — я уверена, тебе было полезно всё это высказать.
— Славно, что ты слушала.
Она решила сесть на подлокотник его кресла.
— Бедная маленькая занятая головка, — сказала она и поцеловала его в лоб. — На вкус она ничуть не похожа на картон.
Он притворился, что всё еще пребывает в задумчивости. «Я что-нибудь решу за утро», — пообещал он себе.
— Брун, — сказал он, — ты мне очень помогаешь. Было бы ужасно встать среди ночи из-за такой гадости и противостоять ей в одиночку.
Она на миг прижалась щекой к его лбу. Он обнял жену, посмотрел почти застенчиво на нее.
— Я пойду с тобой наверх, разглажу твою подушку, расправлю простыни и уложу тебя спать, — сказала она, словно отвечая на вопрос.