Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Происшествия
Силы ПВО за ночь сбили 23 дрона над Воронежской областью
Мир
В Финляндии заявили о якобы нарушении воздушного пространства вертолетом РФ
Мир
Стубб назвал серьезной атаку на российское грузовое судно
Мир
NYT узнала об ограничении Пентагоном общения военных США и Канады
Общество
В МВД назвали максимальный срок лишения водительских прав в РФ
Общество
В Роспотребнадзоре назвали требования к спальным местам в детских садах
Мир
Что произошло за ночь 22 ноября. Главное
Общество
Россиянам напомнили о праве не платить за некачественные услуги ЖКХ
Происшествия
Два человека погибли при пожаре в жилом доме в Хабаровске
Общество
Осужденный в Свердловской области обманом заманил ребенка в заброшенный дом
Здоровье
Эксперт назвал главные причины снижения тестостерона у молодых мужчин
Общество
Хабаровский край занял первое место по росту реальных зарплат
Мир
Политик Толстой предупредил о последствиях возвращения Великобритании в ЕС
Общество
Чукотка стала лидером России по показателю реальных доходов населения
Мир
В Японии допустили возможность оснащения ВМС атомными подводными лодками
Общество
Педагог посоветовала родителям не делать домашние задания за детей
Мир
В результате ДТП в Чили погибли два российских туриста
Армия
Дрон ВС России зацепился за «Бабу-Ягу» и выявил пункт управления БПЛА ВСУ
Главный слайд
Начало статьи
EN
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

21 сентября исполняется 160 лет со дня рождения лауреата Нобелевской премии по литературе, английского писателя-фантаста Герберта Уэллса. Он создал более 40 романов, включая знаменитые «Война миров» и «Человек-невидимка», и сделал немало предсказаний, большинство из которых уже сбылось. Уэллс предугадал не только появление посудомоечных машин и системы центрального отопления, но и создание атомного оружия и искусственного интеллекта. В своем позднем романе «Брунгильда, или Образ без прикрас» фантаст выступает в неожиданном для себя сатирическом ключе и откровенно высмеивает литературный рынок, стремление коллег выстроить имидж успешного писателя с помощью «прогревов» и черного пиара. «Известия» эксклюзивно публикуют фрагмент издания из серии «Переводы Яндекс Книг» — совместного проекта сервиса с «Подписными изданиями» и «Мастерской Брусникина».

«Брунгильда, или Образ без прикрас» (фрагмент)

§ 1

Миссис Дворкиц разбудили звуки активной мужниной возни в маленькой кладовой на лестничной площадке, где держали чайную утварь как раз на такие случаи. Муж уронил крышку от бисквитницы, и та громогласно прокатилась по ступенькам. Брунгильда вздохнула, уже зная, чего от нее ждут.

Она явилась пред ним, высокая, стройная, ладная, придерживая синий халат крупной по женским меркам рукой, — светловолосая молодая женщина с широким безмятежным лицом и добрыми карими глазами, привычно излучающими растерянность. Жизнь казалась ей всё более бессмысленной, но осуждать ее она не спешила.

— Ты опять завариваешь чай, — заметила она спине мужа.

— Три часа глаз не сомкнул, — сказал он, оборачивая к ней изможденное лицо.

— Бедный старый Роули! Дай-ка я сама заварю, а ты иди в кабинет. Я принесу вниз.

— Я просто не могу спать. Лежу, и всё.

— Тебя тревожат газетные вырезки.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, обычно ты не рвешь их перед тем, как выбросить в корзину. А последнюю неделю или около того…

— Конечно, я их рву! И поделом им!

— Иди в кабинет, я сама всё сделаю. Ты только всё перевернешь вверх дном. Там есть хлеб с маслом. Я поджарю тебе гренок.

Когда она спустила вниз чайный поднос с гренками, он сидел в кресле и уныло смотрел на пустую каминную решетку. Он принял угощение без единого «спасибо».

— Ты видела те вырезки, что я порвал? — спросил он внезапно.

— Догадалась, о чем они.

— Как?

— Я заметила, что там в основном картинки.

— О боги! Зачем я позволил себя так одурачить?

У миссис Дворкиц не нашлось хорошего ответа.

— И зачем они одурачили меня?

Она помолчала немного, прежде чем заговорить, подбирая нужные слова.

— Дорогой, тебе не кажется, что ты придаешь всякой ерунде слишком уж большое значение? Может, было не очень умно позволить им нарядить тебя в хламиду. Мне этот балаган не понравился. Но, в конце концов, разве это так уж важно?

— Важнее не бывает.

— Отчего же?

— Как мало ты понимаешь всю бедственность моего положения! — сказал он.

Она приняла это, и глазом не моргнув, зная: рано или поздно такое обвинение всё равно прозвучит — и отвечать на него нет смысла.

— Писатель, — сказал мистер Дворкиц, — это не то, что он есть.

Она попыталась взвесить эту фразу — и нашла ее плохо поддающейся взвешиванию.

— Писатель, моя дорогая Брун, — это то, чем он кажется. Важен не человек, а эффект, впечатление о нем. Вот что следует осознать. И усвоить!

— Но на самом деле, в конце концов, он всё же остается самим собой!

— Вот тут ты и ошибаешься, Брун. По сути, — добавил он великодушно, — вот где мы оба ошиблись. Никто не является самим собой, никто. Нет никакой самости в наше время. А мы, публичные люди — политики, писатели и прочие, — и того меньше себе принадлежим, чем большинство.

— А нужно ли тебе быть публичным, Роули?

Он посмотрел на нее недобрыми глазами человека, столкнувшегося с невероятной недалекостью. Затем одиноким, безнадежным тоном того, кто чувствует всю бесполезность объяснений, изрек:

— Да.

В глубине души его жены зашевелилось желание хорошенько, с толком отшлепать его — один из тех подсознательных порывов, что вырываются на свет божий, тут же ныряя обратно. Вместо этого она взяла чашку чая и села с нею напротив, в меньшее кресло.

Он всегда очень чутко улавливал ее чувства, даже когда пренебрегал ими. Часто он отмечал их раньше, чем она сама их осознавала. Он знал и сейчас, что она осуждает тот тон, неоправданно презрительный, каким он выдал завершающее «да». Еще у нее имелась особая привычка замечать вещи, вовсе не предназначенные для ее глаз, — вот как с вырезками! Так что от него требовалось как можно скорее переменить впечатление. Он стал тщательно и очень подробно всё объяснять:

— Понимаешь, в нашем перенаселенном мире каждый, кто обращается к публике, должен выставить напоказ — я не скажу «фальшивый фасад», скажу так: БУФ. БУФ — это Большой Упрощенный Фасад. Он должен предъявить ясную, простую версию самого себя. Его внешность, опубликованные о нем анекдоты, его репутация, его престиж — всё должно совпадать с творчеством. Я смутно чувствовал это, Брун, давным-давно, но только сегодня ночью увидел истину во всей нагой простоте… Конечно, для тебя это новая мысль.

— Ну… Ты хочешь сказать, Роули, что следует нарочно позировать, притворяться и разыгрывать спектакль?

— Нет. Нет. Не позировать, не притворяться и не «спектакль». Уж точно не это. Но следует сохранять для публики одно постоянное лицо. Мы должны выбрать, кто мы есть, и строго этого держаться. У публики нет времени спрягать нас по всем наклонениям и временам. Нужно единое, твердое, ясное впечатление — вот на что у людей есть время. Я считаю, что я выстроил в их умах определенный образ себя. Строгий, довольно отстраненный. И они уважали этот образ. Вот тот же Мартин назвал меня джентльменом от литературы. Смешно, быть может, но именно таким я хотел, чтобы меня все воспринимали — чтобы обозначить свою позицию и донести то, что я должен сказать. Того профиля от Элиота Фрая всегда было достаточно в качестве репрезентации. Он обладал достоинством. А теперь…

— Они настолько плохи, все эти карикатуры?

— У тебя что, не хватило любопытства собрать из кусочков хоть одну из порванных мною вырезок?

— Ну, право, дорогой! Я не хотела совать нос не в свое дело.

— О, ты не хотела, — невыразительным тоном изрек мистер Дворкиц, и его бедная жена ощутила, как повеяло тем трехчасовым утренним холодом, от коего не спасает даже начало июня. Она щелкнула выключателем светящейся электрической панели и долила мужу чаю.

— Ты не возражаешь, — спросила она, — если я посмотрю следующую партию вырезок до того, как ты их порвешь?

§ 2

Вскоре, согретый чаем и подстегнутый осязаемым, пусть и не высказанным, сопротивлением жены, Роуленд Дворкиц почувствовал, что немножко восстановил запасы сил и щедрости. Вскоре он вошел в состояние, каковое часто величают вдохновенным. Иными словами, он не знал, что скажет дальше. Он говорил всё свободнее и с углубляющимся интересом прислушивался к тому, что произносил.

— Почему меня всё это должно тревожить? — спросил он. — Вот в чем показательный вопрос. Я ведь не тщеславен.

Он сделал паузу на этом утверждении. Жена приняла тезис без единого намека на возражение. Он не смотрел на нее, но вслушивался в малейший звук, исходящий от нее.

— У меня могут быть тысячи недостатков и слабостей, — объяснил он, — но я точно не тщеславен. Нет! Мои чувства — нечто совсем иное, нежели боль уязвленного самолюбия.

(Принято единогласно.)

— Но сохранять светлый образ — это долг перед собой. Даже в прошлом — даже до того, как газета и фотокамера отменили обычную частную жизнь… мир наряжался… зачем он, собственно, наряжался?.. Потому что образ — способ выражения, публичное заявление о себе. Это еще и заверение. Это притязание… Что такое короны? Что есть мантии? В чем смысл парика судьи? Облачения священника? Или любой церемониальной одежды? У всех, кроме самых низких варваров, человек, желающий повлиять на толпу и завоевать внимание, должен отделить себя от толпы — тем или иным способом. Он обязан это сделать ради самой толпы. Он должен определить себя, сделать свою особенность ясной. В наши дни, с нашими огромными спешащими толпами, это нужнее, чем когда-либо. Этого нельзя избежать. Поза! Отличие…

— Но разве нельзя писать просто для себя?

— Тогда зачем и писать?

— Ну, для избранного круга читателей?

— Как ни странно, нет. Написать произведение — это как обратиться к кому-то. Нужно завладеть чьим-то вниманием. Чтобы прочли все возможные, созвучные автору читатели в мире. Я не спорю, должно ли так быть или не должно, но такова природа писательства. По крайней мере, такова природа моего писательства.

— Наверное, так оно и есть. Я никогда не задумывалась.

— Не задумывалась! — Поток мыслей в голове мистера Дворкица вздымался мало-помалу грозным девятым валом. — В конце концов, жизнь публичного человека мало чем отличается от жизни всякого, кто обитает среди себе подобных. Никто не живет просто так — все из себя что-то представляют. Поведение — это не то, что исходит изнутри. Это то, что мы позволяем себе делать. Оно может быть прямым противником импульса. Мы стоим у самих себя за плечом и дергаем за ниточки. Рассмотрим самые крайние случаи наших публичных персон. Наших государственных мужей. Каждый из них — поистине огромный шарж, маска — почти что карнавальная. У них это принимает гигантоманские масштабы. Но всякий, кто живет на виду у публики, всякий, кто хоть на миг появляется на публичной сцене, — на самом деле чучелко, фасад, намеренная ложь. И если не строить из себя образ выразительный, жесткий, яркий, отличающийся, то и внимание не удержится. Тебя просто сметет назад в неразличимую толпу… незамеченную… забытую.

— Весь мир — маскарад, — сказала Брунгильда. — Я никогда не осознавала…

— Огромный шумный маскарад, где нужно всё время кричать, чтобы тебя замечали! Даже простая чернь носит свои дешевые пошлые маски и тычет ими друг в друга. Теперь я всё это ясно вижу. Теперь, когда моя публичная маска повреждена, искажена, разбита. У меня было место на колеснице критической мысли — мои эссе, мои стихи. Я, как говорится, являл собой фигуру. И неплохую фигуру. А теперь я свалился с колесницы, и вот эти шуты нахлобучили на меня уродливый картонный колпак дурака…

— Дорогой, не так уж всё плохо! Правда, не так!

— Позволь мне довести до конца создание моего нового образа. Я нахожу пользу в том, чтобы дать волю этой неприятности. В ней сокрыта подлинная истина, и даже если я раздуваю свою проблему, подобно мыльному пузырю, то уже скоро смогу проткнуть ее, и она испарится в никуда. Поразмыслив, Брун, ты поймешь: никто никогда не видел настоящего человека. Ни один человек сам себя толком не познал. Люди сочиняют о себе истории. Они принимают позы, играют роли. Они делятся этими историями с другими. Жизнь — арена для притворщиков, всеобщий блеф. Мы видим проблеск этой истины лишь при столкновении с суровым внутренним противоречием. Так вот. Мы добрались до сути.

Он внезапно замолк.

— Дорогой, — осмелилась она, — я уверена, тебе было полезно всё это высказать.

— Славно, что ты слушала.

Она решила сесть на подлокотник его кресла.

— Бедная маленькая занятая головка, — сказала она и поцеловала его в лоб. — На вкус она ничуть не похожа на картон.

Он притворился, что всё еще пребывает в задумчивости. «Я что-нибудь решу за утро», — пообещал он себе.

— Брун, — сказал он, — ты мне очень помогаешь. Было бы ужасно встать среди ночи из-за такой гадости и противостоять ей в одиночку.

Она на миг прижалась щекой к его лбу. Он обнял жену, посмотрел почти застенчиво на нее.

— Я пойду с тобой наверх, разглажу твою подушку, расправлю простыни и уложу тебя спать, — сказала она, словно отвечая на вопрос.

Читайте также
Прямой эфир