Античная травма: Нолан превратил поэму Гомера в лекцию о крахе цивилизации
В мировой прокат вышла «Одиссея» Кристофера Нолана — интерпретация поэмы Гомера с немыслимым для авторского кино бюджетом в $250 млн. С появлением первых кадров со съемок на фильм набросились блюстители «исторической достоверности» и неудачного кастинга. Кинокритик Тимур Алиев посмотрел картину и рассказал, как масштабное историческое фэнтези Нолана с уважением говорит о прошлом и с тревогой о настоящем — как и подобает многослойному художественному произведению.
В ожидании греческого терапевта
Одиссей у Нолана возвращается вроде бы домой, как и у Гомера. Но хороший психотерапевт царю Итаки точно не помешал бы. Вместо хитрого и способного воина, который грабил, обманывал и убивал, на экране мы видим хмурого, бородатого Мэтта Дэймона — героя с глазами человека, который отчаянно хочет вернуться к жене и сыну, но слишком хорошо помнит, что вытворял в чужом доме, в Трое. Нолан обращается к поэме о божественном наказании победителей и переписывает ее на свой лад. Теперь «Одиссея» — прежде всего история посттравматического расстройства царя-завоевателя.
Со школьной скамьи мы привыкли считать «Одиссею» одним из двух — наравне с «Илиадой» — знаковых произведений древнегреческой литературы. Нолан, на первый взгляд, соприкасается с сюжетом лишь поверхностно: победив в Троянской войне, Одиссей возвращается к жене (Энн Хэтэуэй) и сыну (Том Холланд), очищает двор от женихов и наглядно доказывает, что хитрость обходит грубую силу по всем фронтам. Звучит как мечта буржуа о заслуженном отдыхе после успешной аферы. У Гомера всё сложнее — начать хотя бы с того, что поэма открывается не триумфом воли, а мольбой сказителя, жаждущего поведать миру историю царя Итаки. Это вовсе не послесловие войны, а скорее ее долгое эхо, хроника цивилизации, которая уже тогда предчувствовала, что ценой большой победы может стать медленное разрушение ее основ.
У Гомера наказывают именно за победу в тот миг, когда нарушается «закон Зевса», священное гостеприимство. Вместо даров жителям Трои подсунули коня с десантом внутри — не иначе как первый большой PR-проект военной аферы. Гомеровский Одиссей уверен, что это гениальный ход, а не моральная катастрофа. Он не терзается виной, но в итоге расплачивается за нее невозможностью вернуться домой. «Одиссея» вовсе не героический эпос, а поэма о мести богов победителям за чрезмерную жестокость. Нолан подхватывает эту мысль и ставит своим героям вполне современный диагноз — неизбежную травму психики, ПТСР.
В фильме Одиссей — не трикстер, а убийца, которого терзают мучительные флешбэки о войне. Чудовища, встречающиеся царю Итаки и его воинам, подаются то как призрачные галлюцинации, то как монстры, будто сбежавшие с площадки условного хоррора. Вместе с флешбэками возвращается и Троя с ее жителями, пока нимфа Калипсо (Шарлиз Терон) кормит Одиссея лепестками лотоса, популярного в те годы антидепрессанта. Стоит прерваться, и его тут же накрывают волны воспоминаний — о жене и сыне, о сожженном дотла городе, о воинах, павших в бою и уже не способных вернуться домой. В этой зацикленности прячется аллюзия Нолана на современность, на поколение, для которого дом стал не точкой на карте, а полумифической, трансграничной фантазией.
В отличие от Гомера, богов Нолан из повествования почти вырезает, как и многих других героев. Афина (Зендея) остается лишь красивым, мерцающим фантомом с парой реплик. Не будет ни принцессы Навсикаи, ни бога ветров Эола, помогавшего заблудшим воинам в пути. Весь груз ответственности режиссер обрушивает на плечи одного человека. Теряет ли Одиссей людей в столкновении с великанами-лестригонами, Цирцеей, Сциллой или Харибдой — виноват в этом только он. Божественного здесь по минимуму, человеческого — с избытком.
Скрупулезность Нолана проявляется в играх со временем — любимом приеме режиссера, который он оттачивал в «Оппенгеймере», «Доводе» и «Дюнкерке». Персональный сумрак «Одиссеи» и ее визуальная эстетика выстроены на редкость обстоятельно. Переключаясь между разными точками путешествия Одиссея, режиссер самозабвенно увлекается формой. Впрочем, грех не увлечься, когда снимаешь на пленочные IMAX-камеры и любуешься пространством. Свет факелов делает его приглушенным, мрачным и объемным. Капли соленой морской воды на устах мореплавателей будто ощущаешь по эту сторону экрана.
Говоря об атмосфере, «Одиссея» — почти музей античной травмы в масштабе 1:1 и одновременно памятник национальной исторической вины. Проблемы начинаются там, где за щепетильной скрупулезностью проступает дух масштабного, но изрядно занудного урока по античной литературе. По мере развития событий так и тянет ставить галочки в воображаемом чек-листе «Блокбастер, после которого Гомера можно не читать». Нечто похожее, вполне вероятно, проделывал Сарик Андреасян на съемках «Онегина».
Пенелопа — верная супруга, годами живущая в ожидании мужа. Наблюдая, как вокруг вьются женихи, она удрученно роняет: «Наша цивилизация разрушается», подмечая очевидное. Система Нолана не признает матриархат, который здесь существует де-факто, но не де-юре. Тронный зал Итаки заполнен мужчинами, свято чтущими принцип: «Только мужчина может сидеть на троне». Но они давно не принимают важных решений и годами не касались ни меча, ни лука — что же в них патриархального?
Нолан радикально осовременивает сам язык повествования. Место аэда занимает рэпер Трэвис Скотт, а в привычный (с той же школьной скамьи) гекзаметр легко врывается крепкое иностранное словцо. Эпизодическая роль Синона (Эллиот Пейдж) изящно рифмуется с первоисточником: ни у Гомера, ни у Нолана одинокому воину не достается места в славной песне. Отдельного упоминания заслуживает Лупита Нионго, сыгравшая сразу две роли — Елену Прекрасную, ставшую причиной осады Трои, и ее сестру Клитемнестру, жену царя Агамемнона (Бенни Сэфди). За пару минут на экране актриса со шрамом на лице искусно напоминает: красота не только в глазах смотрящего, но и в разуме страждущего. Разговоры о «квотах» оставим на совести интернет-комментаторов.
Куда плывут Гомер и Нолан
К середине «Одиссея» заметно проседает и теряет былую прыть. В смелости признать, что травма настигает не только жертву, но и агрессора, Нолану не откажешь, как и в прямолинейности. Взять хотя бы потрясающую сцену с Цирцеей: превращение воинов в свиней (прием, знакомый и по «Унесенным призраками» Миядзаки, и по десятку других картин) читается как расплата за военные преступления. Хрюкающие в загоне животные — жуткая метафора элиты, годами убежденной в собственной безнаказанности. Поэтический дискомфорт Гомера, в котором восхищение смекалкой Одиссея переплетается с ужасом от его методов, растворяется у Нолана в нравоучительном тумане войны. Вместо мутных вод Эгейского моря режиссер предлагает прямолинейную диаграмму ответственности за содеянное.
Финальное экшен-крещендо (мелькало в ранних сезонах «Игры престолов», и где только не) продолжает эксплуатировать ту же тему. Не удивляет и прощальное послание Одиссея Пенелопе: «Мы отправимся на Запад, чтобы почтить память павших». По Гомеру это «путь к народам, не знающим моря и весла». По Нолану — утопическое странствие в сторону той части цивилизации, которая еще не рухнула, но начинает загнивать. Иными словами, движение в Новый Свет, где живет и здравствует американская мечта.
Почему человечество больше двух тысяч лет возвращается к поэме Гомера? Судя по трехчасовому эпосу Нолана, режиссеру было важно подсветить историю человека, который сознательно лишил себя права на дом. Одиссей — герой, в котором предательски мало героизма, он одновременно и победил, и проиграл. Очевидно, что подобные судьбы постигают и целые культуры — те, чьи представители привыкли считать себя победителями. Вместо мучительно подвешенного состояния «Одиссея» ясно дает понять, что главный герой — не тот славный малый, которого вы помните по школьной программе. Если кажется, что разрушается лишь античная цивилизация, тогда как наша в полном порядке, — это заблуждение.
Итак, одна из самых дорогих кинолекций в мировой культуре явилась на большие экраны в 2026 году. История, как известно, любит ходить кругами, в случае с Древней Грецией таких оборотов набралось с десяток. Мы по-прежнему строим деревянных коней, чтобы обмануть противника, и нарекаем именами богов и богинь политические доктрины, а потом удивляемся, что дорога домой занимает всё больше времени, ведь города разрастаются, а транспортная система не поспевает. Глядя на «Одиссею», почти с удовольствием наблюдаешь, как человечество до сих пор проваливает экзамен по истории и по-прежнему не учится на чужих ошибках. Ровно такое же и кино — величественное и монументальное, но смотреть его без сожаления тяжело.