Павел Великий: как Третьяков сформировал ДНК своей галереи
Третьяковке — 170 лет. 22 мая 1856 года московский купец Павел Третьяков приобрел в свою коллекцию первые произведения русских живописцев: картины Василия Худякова и Николая Шильдера. С этого момента стало формироваться важнейшее собрание, которое, конечно, давно переросло ту основу, которую заложил Павел Михайлович, превратилось из частного дела в государственное, общенациональное. Но парадоксальным образом сохранило исходное ДНК. О том, чем ГТГ отличается от прочих арт-сокровищниц страны, — в материале «Известий».
Трое и один
Традиционно считается, что в России четыре главных художественных музея: два в Москве и два в Петербурге. В разные годы то одна, то другая институция выходила на первый план, оказываясь в центре внимания благодаря успешным выставкам, амбициозным стройкам и прочим громким проектам. И у каждого из них свои преимущества, свой подход к развитию, непохожий на остальных. Однако есть и кое-что общее у трех участников этой «большой четверки».
И Эрмитаж, и Русский музей, и даже в какой-то мере ГМИИ (изначально — Музей изящных искусств имени Александра III) появились благодаря воле императоров. Собрание Эрмитажа начала формировать Екатерина Великая, скупая «оптом» выдающиеся западноевропейские коллекции и делая это не только для своего удовольствия, но и для государства в целом. ГРМ появился на основе приобретенного Александром III и в память о нем же. Наконец, ГМИИ создавался при содействии великого князя Сергея Александровича и с личным финансовым участием Николая II.
Третьяковка же стоит особняком: первые 36 лет она была личным проектом Павла Михайловича, к которому никакого отношения ни монархи, ни государство не имели. Причем сам Третьяков поначалу едва ли предвидел общественную значимость своего увлечения. Но со временем она стала очевидна всем, и в 1881 году меценат стал пускать в свою галерею обычных зрителей. Хотя до передачи в дар городу (обратим внимание: не государству, а городу, который тогда даже не был столицей!) оставалось еще более 10 лет.
Куратор Третьяков
Третьяковка сохранила в своем собрании идеи основателя. Сегодня мы бы назвали Павла Михайловича не только благотворителем, но и выдающимся куратором — тем, кто ювелирно отбирает искусство, заботится о его развеске и правильной демонстрации зрителям. И на этом пути Третьяков не раз рисковал, принимал решения, казавшиеся окружающим сумасбродными, а то и попросту опасными.

Например, показывал картину «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года» Ильи Репина, вопреки тому, что она сильно не понравилась Александру III. Император, как известно, сначала вовсе запретил Третьякову ее демонстрацию, но через три месяца отменил свое распоряжение. И всё равно работа вызывала массу противоречивых отзывов, поэтому требовалась немалая сила воли, чтобы не спрятать ее с глаз долой и не отказаться от скандальной вещи вовсе.
Или — покупка «Туркестанской серии» Василия Верещагина. Художник был готов продать ее только целиком. Третьяков согласился — и заплатил рекордные 92 тыс. рублей серебром. Однако живопись Верещагина он любил. А вот «Голгофу» Николая Ге — нет. И тем не менее обзавелся этим полотном, пойдя против собственного вкуса, но гениальной интуицией осознавая важность произведения для истории искусства. Сегодня мы видим в нем предвестие экспрессионизма. А тогда и понятия такого еще не было.
Список великих покупок Павла Михайловича, которые сегодня считаются классикой, а в XIX веке вызывали критику и непонимание, можно продолжать. Это и работы Василия Перова, шокировавшие реалистическим отражением жизни бедняков, и неканонические воплощения религиозных сюжетов у передвижников — тоже дерзость по меркам тех времен… Каждое такое решение — способность заглянуть в будущее. Почувствовать в произведении искру гениальности, даже если никто другой ее не видит.
Чуть позже не меньшую прозорливость продемонстрируют еще два московских купца — Сергей Щукин и Иван Морозов. Однако они сделают ставку на французов: импрессионистов, постимпрессионистов, кубистов, фовистов. Третьяков же целенаправленно собирал именно отечественное искусство, причем новейшее на тот момент, тем самым и формируя в едином месте его «золотой фонд», и помогая живописцам, буквально кормя их и подвигая на новые творческие свершения.
Выбор Костаки
После передачи галереи городу Третьяков прожил еще шесть лет, и всё это время активно участвовал в судьбе музея. Но, к счастью, и после смерти основателя дело его продолжило развиваться. А самое главное, что пример Павла Михайловича вдохновлял и будущих меценатов. Например, Георгия Костаки, без дара которого сегодня невозможно представить постоянную экспозицию искусства XX века на Крымском Валу.

Собирая запрещенный (а зачастую и никому не нужный) в советское время русский авангард первой половины столетия и произведения своих современников-нонконформистов, Костаки сформировал коллекцию исключительного уровня и значимости. Образцовые вещи Малевича, Поповой, Татлина, Родченко, Матюшина, а также Зверева, Плавинского, Немухина, Краснопевцева и многих-многих других фигур, определивших ход развития новейшего отечественного искусства.
Как и Третьяков в XIX веке, Костаки увлеченно скупал то, что большинству товарищей-коллекционеров было непонятно, неинтересно. Многие работы он буквально спасал, убеждая далеких от искусства наследников авангардистов не выкидывать их. Вдобавок он привечал нищих, голодных художников-шестидесятников, платя им за то, что писалось в стол и, казалось, невозможно продать в принципе.
Когда тучи над собирателем стали сгущаться и он решил эмигрировать, примерно половину свой коллекции Костаки оставил в России. Таково было условие государства. Но поскольку даже в Третьяковке мало кто разбирался в таком искусстве и понимал истинную ценность вещей, Георгий Дионисович вполне мог отобрать себе лучшее, а музею отдать работы второго ряда. Он же сделал всё ровно наоборот, хотя не имел никаких гарантий, что Третьяковка когда-либо сможет выставить подаренные шедевры широкой публике.
Хрестоматийное или экспериментальное
Время показало: и Третьяков, и Костаки в своем доверии государству, народу, а прежде всего самому музею не ошиблись. Третьяковка переживала разные времена, разные сложности, но в итоге после всех перипетий становилась еще сильнее. Какой трагедией и ударом по репутации было, например, нападение вандала на уже упоминавшуюся картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван» в 2018 году! Годы понадобились, чтобы спасти шедевр. Однако теперь он излечен не только от этой раны, но и от прошлых своих болезней. А третьяковские реставраторы, совершившие невозможное, получили ценный опыт и уникальное оборудование, благодаря которому удастся восстановить еще не одно произведение.
Кстати, те же мастера несколькими годами позже вернули к полноценной жизни гигантский, но очень плохо сохранившийся занавес Николая Рериха к «Половецким пляскам» на музыку Бородина. Сам же холст был куплен музеем за границей, и это приобретение тоже едва ли случилось бы без меценатов.
На момент передачи галереи в дар городу в ней был 1841 предмет. Сегодня в коллекции ГТГ — более 200 тыс. единиц. И собрание постоянно расширяется. Некоторые поступления вызывают споры (впрочем, как и полтора века назад), например, «Ветка» концептуалиста Андрея Монастырского. Некоторые — идут вразрез с представлениями широкой публики о том, что в принципе должна показывать и хранить Третьяковка. В этом, пожалуй, одна из сложностей и парадоксальных особенностей музея.
Он начинался как галерея ультрасовременного экспериментального искусства. Сегодня же воспринимается народом как место концентрации всего хрестоматийного, школьного. Того, что в массовом сознании и является настоящей живописью. Картин с обложек учебников родной речи, оберток конфет и страниц календарей, висевших на стенах каждой советской квартиры. Поэтому любая попытка ГТГ двигаться дальше по тому пути, который был указан основателем, неизбежно рассматривается как посягательство на святое.
У истоков музейного бума
Впрочем, из этого противоречия Третьяковка тоже нашла выход. Речь не только о разделении «классического» и «современного» между двумя зданиями — в Лаврушинском переулке и на Крымском Валу, но и, что интереснее, о курсе на переосмысление хрестоматийного. Желании показать, что все эти с детства знакомые образы на самом деле сохраняют свою революционность, неоднозначность, актуальность. А значит, и музей — не уютный безмятежный набор любимых картинок, а место постоянного рождения новых смыслов, идей, концепций.
Именно такую сверхзадачу можно усмотреть за громкими монографическими ретроспективами, которые Третьяковка вот уже 10 лет устраивает с завидной регулярностью. Сначала — нашумевшая выставка Серова, затем — аналогичные (по масштабу и свежести взгляда) проекты, посвященные Айвазовскому, Верещагину, Репину, Поленову, Рериху, Врубелю… Все они не просто собирали лучшие работы гениев, но позволяли по-новому взглянуть на их творчество, демонстрировали научные открытия и предлагали веер интерпретаций.
Именно благодаря ГТГ, ее народным «блокбастерам», мы заговорили в 2016 году о музейном буме. «Очередь на Серова» стала частью фольклора, а поход на выставку — модным времяпрепровождением. И это — тоже часть 170-летней истории Третьяковки.
Та эпоха осталась позади. Но началась другая. Появилось новое здание (на Кадашевской набережной), новые филиалы (в Самаре, Калининграде); в условиях невозможности обмена экспонатами с западными странами сотрудники стали активнее задействовать в проектах собственные фонды, выстраивать отношения с регионами. И, конечно, никогда не прекращалась научная работа — то, что обычно скрыто от глаз посторонних, но ничуть не менее важно для самого музея, чем выставки и прочие публичные проекты.
В конечном счете у Третьяковки есть главное: великая коллекция и выдающийся коллектив. А значит, какие бы вихри враждебные ни веяли, с какими бы сложностями ни сталкивалась эта огромная и столь известная институция, дело Павла Михайловича будет жить и по-прежнему вызывать споры, протесты, обвинения: такова уж ДНК. Но и будет по-настоящему любимо. Чего-чего, а этого у Третьяковки точно не отнять.