Природа и история арабо-израильского конфликта и ирано-американского противостояния намного глубже проблемы нефтегазовых рынков. Но именно топливно-энергетический фактор позволяет понять и предположить, почему нынешнее противостояние происходит именно так и именно сейчас.
Иран — крупный производитель и экспортер нефти. Любопытно, что хотя Тегеран за последние 35 лет совершил колоссальный рывок в развитии газовой промышленности, это почти никак не повлияло на мировые рынки. Исламская Республика — последний из крупнейших держателей запасов газа (33 трлн куб. м, или 17% мировых запасов), которые не монетизируются в мировой экономике и не оказывают никакого давления на баланс спроса и предложения в Европе и Азиатско-Тихоокеанском регионе.
Параллель с Венесуэлой (скромная, загубленная санкциями нефтедобыча при крупнейших мировых запасах сырья) напрашивается сама собой. Инициаторами, архитекторами и вдохновителями этих санкций в обоих случаях был Запад, и в первую очередь Соединенные Штаты.
В начале (середина 2000-х годов), а тем более на пике «сланцевой революции» (вторая половина 2010-х) США сделали стратегическую ставку на обогащение за счет собственных обширных нефтегазовых ресурсов, в частности, производства сжиженного природного газа. Однако выиграть в честной конкуренции с российским трубопроводным газом в Европе никакой СПГ не смог бы просто по определению — экономика производства, логистики, да и сама парадигма не позволяет.
Но параллельно с этим менялись структура и баланс внутреннего рынка газа и в самой Северной Америке. В электроэнергетике выводились из эксплуатации устаревающие мощности угольной теплоэлектрогенерации. В период администраций Барака Обамы и Джо Байдена вместо них активно вводились возобновляемые источники энергии (ВИЭ) и новые газовые электростанции. Атомная отрасль при этом стагнировала, потенциал ГЭС был давно исчерпан, а спрос на электроэнергию подспудно рос вместе с увеличением мировой экономики.
Примерно с 2016–2018 годов возник совершенно новый фактор в виде искусственного интеллекта, а точнее — множества новых мощностей по обработке, хранению и передаче данных, обслуживающих не только обучение и работу нейросетевых моделей, но и новое поколение сетей телекоммуникации (от базовых станций сетей 5G до миллионов постоянно требующих зарядки гаджетов). Не будем забывать и про электромобили.
В результате кумулятивный спрос на электроэнергию со стороны этих потребителей к настоящему дню уже превзошел все ожидания и прогнозы середины прошлого десятилетия. А сами эти потребители стали чуть ли не главным двигателем, казалось, чуть затормозившегося после COVID-19 технического прогресса.
Проблема заключается еще и в том, что пожирателями электроэнергии служат не только сами элементы IТ-инфраструктуры, но и сопутствующие им потребители, в первую очередь климатические системы, обеспечивающие оптимальный температурный режим работы IТ-оборудования. Обеспечить эти потребности за счет ВИЭ невозможно — нужны мощные и надежные паровые, парогазовые или газотурбинные энергоустановки.
И в этот период, почти совпавший с началом работы второй администрации Дональда Трампа, стало понятно, что мощностей американской электроэнергетики не хватает на бурное развитие новых технологических отраслей. И одновременно с этим американская «сланцевая революция» если не заканчивается, то как минимум идет на спад.
Перед США остро встали вопросы: как обеспечить потребности тепло- и электроэнергетики, в первую очередь для IT-сектора и индустрии, сохранить доходность производства и экспорта СПГ, по крайней мере, до возврата инвестиций в заводы. И всё это в условиях неизбежного падения собственной газодобычи в долгосрочной перспективе. И, как это принято в американской политической системе, внутренние проблемы стали решать в очередной раз за чужой счет — и, что хуже всего, военно-силовым путем, поперек всех писаных и неписаных норм, Устава ООН, международного права, гуманизма и морали.
Цель очередного витка энергополитической и военной экспансии США — по сути, страхование рисков падения собственной добычи углеводородов за счет экстерриториальной ресурсной базы: нефти в Венесуэле и газа в Иране (если политическая система в ИРИ все-таки не устоит перед военной агрессией Соединенных Штатов).
Открыто заявленная американской администрацией цель по смене режима государственного устройства в Иране имеет и цель подспудную: открыть доступ к иранским газовым богатствам для крупнейших американских и — шире — западных нефтегазовых корпораций. Это позволит им сформировать новые цепочки поставок СПГ (американского не по происхождению, а по праву владения) и провести при необходимости перебалансировку внутреннего рынка газа Северной Америки за счет импорта СПГ из более дешевых источников, сохранив позиции своих экспортеров на премиальных рынках Европы и АТР.
Этому же способствует и политика по максимизации гибкости поставок СПГ на мировом рынке, и формирование «газодоллара» с привязкой к Henry Hub, который сможет существовать без физической связи с добычей газа в Северной Америке и экспортом СПГ из США.
В результате «проамериканский переворот» в Иране вполне может превратить его в стратегического прокси-конкурента России, который будет выдавливать российские углеводороды как из Европы, так и из Азии. Иран также перестанет быть комфортным партнером для Китая и станет фактически укреплять энергобезопасность и геополитические позиции США экстерриториальным образом.
На наших глазах творится очередной трагичный и опасный исторический прецедент, в котором энергетическая геополитика в который раз стала доминирующим фактором. Могут ли действия России и других стран мирового большинства повлиять на эти процессы, вопрос пока еще открытый. Очевидно, что никакие переговоры с Западом больше не служат не то что гарантией, а даже слабой надеждой на справедливое и мирное урегулирование.
Автор — кандидат экономических наук, ведущий научный сотрудник Центра Центральноазиатских исследований, Институт Китая и современной Азии РАН
Позиция редакции может не совпадать с мнением автора