Для среднестатистического российского зрителя, выросшего на предельно плоских мультфильмах про «пионеров и котов Леопольдов», «Ежик в тумане», разумеется, одно из самых «загадочных» произведений, хотя никакой загадки в нем нет. И самое неправильное, что в этой ситуации делает зритель, — он начинает искать в этих простых образах скрытую символику, которая, как ему кажется, поможет ему понять «тайные смыслы творца». Это напоминает мышление человека из глубины веков, когда все непонятные явления вокруг пугали его и он объяснял их некоей «божественной силой». Ну а где «божественное», там рядом и загробный мир — одна из самых чудовищных трактовок «Ежика в тумане», которую мне доводилось слышать. К тому же тут сказывается наша детская, почти инстинктивная тяга к страшилкам, но это вообще отдельная история, связанная с психологией, и сейчас не об этом.
Те, кто наделяет фильм символизмом, просто незнакомы с философией творчества Юрия Норштейна, хотя ровно о ней он и рассказывает всю жизнь в своих лекциях, бесчисленных интервью и в своей книге «Снег на траве», которую вообще мало кто открывал. Сразу главное — выдающийся режиссер никогда не будет заниматься символизмом в духе «вода у меня — это символ жизни»; и уж тем более — подсовывать зрителю под каким-то изображением некий скрытый смысл, который зритель должен расшифровать. Выдающиеся режиссеры не снимают фильмы-головоломки. Собственные миры — да, но не ребусы. Они ищут художественный образ.
Тарковский в своих лекциях про кино дал предельно точное определение кинообразу: это ощущение объекта, выдаваемое за его наблюдение. (К сожалению, даже многие профессионалы не понимают смысла сказанного.) Недаром, не сговариваясь, и Норштейн, и Тарковский в своих текстах ссылаются на японскую поэзию, трехстишия хокку, где, например, дерево означает именно дерево, ворон — ворона, Луна — Луну и так далее. Как пишет Тарковский, «их образы ничего не значат, кроме самих себя, и одновременно означают так много, что, пройдя долгий путь постижения их сути, осознаешь невозможность уловить их окончательное значение». Поэтому Ежик у Норштейна — это просто ежик, который идет к другу медвежонку пить чай, лошадь — это просто лошадь, которая щиплет траву на лужайке в тумане, и ничего больше.
Однако выдающегося режиссера отличает исключительная внимательность к деталям жизни: к капле воды, к кроне гигантского дерева над головой (как часто люди задирают голову, чтобы ее увидеть?), к листочку, из-под которого медленно выползает улитка… Но тогда про что эта история? А вот про что.
Все мы подавляющую часть жизни ходим одной и той же проторенной дорожкой: дом – работа – дом. Мы привыкаем к этому, нам так удобно и даже спокойно. (Та самая пресловутая «зона комфорта».) Но мы не замечаем, что наша сущность от этого застаивается, мы как бы костенеем в этой ежедневной рутине однообразного бытия. Наш кругозор в буквальном смысле перестает быть собственно кругозором, а становится коридорчиком, в котором мы мыслим уже привычными шаблонами. Мы теряем ментальную гибкость. А дальше самое сложное — однажды понять это про себя и сделать шаг в сторону, шагнуть в неведомое, буквально в туман, чтобы вдруг ощутить, увидеть, что жизнь-то гораздо «ширше» и богаче той, что мы месим у себя под ногами. Это страшно, но, если у человека по-прежнему есть азарт к жизни, любопытство к ее неведомым проявлениям, тогда человек способен на такой шаг — вот прямо как Ежик, и его вселенная расширяется ровно настолько, насколько он сам способен раздвинуть ее границы. И тогда человеку вдруг откроется и дерево, и улитка, и лошадь, и еще много того, что предстоит открыть завтра.
Вы замечали, как иногда по жизни куда-то вдруг исчезают наши друзья, хотя нам казалось, что мы с ними настолько близки и так понимаем друг друга, что наша дружба навек! В чем причина? А ровно в этом — либо вы сами, либо ваш друг делает внезапный жизненный рывок вперед, так сказать, уходит в отрыв. И тогда друг, оставшийся позади, становится балластом, который тормозит это движение — с ним становится скучно, неинтересно общаться. Дальше происходит неизбежное: либо отстающий друг должен понять происходящее и ринуться «догонять», либо разрыв будет уже навсегда. Ушедшего вперед ждут новые встречи и новые друзья. И только мы сами можем ответить себе на вопрос: мы убежавшие или оставшиеся позади?
Вот так и с Ежиком: в конце фильма он пришел к Медвежонку «другим человеком». (Это выражение самого Норштейна, которое и является доказательством моей правоты, хотя в таком объеме сам Норштейн эту мысль не развивал.) Помните вот это? — «Медвежонок говорил, говорил, а Ежик думал… о лошади». С этой минуты между Ежиком и Медвежонком образовался зазор. Ежик неизбежно будет пропадать в тумане всё больше и больше и однажды не придет к Медвежонку совсем.
«Я люблю фильмы, где нет каких-то эффектных историй, где мысль сама по себе прозаична, но под мыслью режиссера она обретает глобальный характер. Тогда мы получаем то, что называется художественным произведением» (Юрий Норштейн).
Изменить, продвинуть человека может только новый опыт. Ежик его получил, пройдя неведомый ему ранее путь.
Автор — режиссер анимационных фильмов, сценарист, сооснователь и художественный руководитель студии «Мельница», двукратный номинант на премию «Оскар», лауреат премий «Ника» и «Золотой орел»