Перейти к основному содержанию
Реклама
Прямой эфир
Мир
FT назвала новую угрозу для производства дронов на Украине
Мир
Эксперт Солонников назвал атаку на судно угрозой морской блокады Калининграда
Мир
Около 60 тыс. пенсионеров в Румынии подали в суд из-за снижения пенсий
Происшествия
Силы ПВО сбили три беспилотника ВСУ над Севастополем
Мир
Посольство России назвало актом цензуры блокировку Google-аккаунта GFCN
Мир
В раде заявили об использовании русского языка большинством депутатов
Мир
В ЕС предложили увеличить расходы на оборону на 232%
Спорт
В Швейцарии возбудили уголовное дело после драки хоккеистов
Наука и техника
Эксперт объяснил причины сближения ChatGPT с традиционными поисковиками
Спорт
«Балтика» всухую обыграла «Оренбург» и одержала пятую победу в сезоне
Спорт
«Зенит» проиграл «Рубину» и потерпел первое поражение с сентября
Спорт
Мудрик обвинил главу Украинской ассоциации футбола во лжи
Спорт
Чемпиону мира по санному спорту Павличенко отказали в нейтральном статусе
Общество
Во Владикавказе после взрыва газа частично обрушился подъезд жилого дома
Общество
Во Владикавказе ввели режим ЧС после взрыва газа
Происшествия
Похитившего ребенка в Свердловской области мужчину ликвидировали
Общество
Сын Владимира Устинова рассказал о болезни отца и смерти матери
Мир
Nvidia выбыла из тройки самых дорогостоящих компаний

«Пандемия — малозаметное явление в развитии искусства»

Художник Игорь Макаревич — о влиянии коронавируса на арт-сферу, вреде политических перформансов и цене на «ветку из парка»
0
Фото: ИЗВЕСТИЯ/Андрей Эрштрем
Озвучить текст
Выделить главное
Вкл
Выкл

Акции Pussy Riot опасны для искусства, музеи не должны спрашивать у общества, что выставлять или приобретать, а молодые российские художники сегодня мыслят интернационально. Об этом «Известиям» рассказал один из ведущих концептуалистов, участник арт-группы «Коллективные действия» Игорь Макаревич. 30-летие совместной творческой деятельности со своей супругой Еленой Елагиной он отмечает сразу двумя экспозициями: реконструкцией в Центре Вознесенского «Закрытой рыбной выставки» (с нее в 1990 году и начался творческий тандем) и масштабной ретроспективой в Московском музее современного искусства (ММОМА).

— В какой степени вы были вовлечены в создание выставок, которые сейчас проходят в ММОМА и Центре Вознесенского?

— На 100% вовлечены, поскольку это итог почти всей нашей с Еленой Елагиной творческой деятельности. А реконструкция «Рыбной выставки» 1990 года сделана силами молодых художников. Таким образом возникает связь между искусством разных поколений, что довольно редко наблюдается в России. Нам очень интересно, как молодые авторы воспринимают проблемы, которые мы решали в 1990 году. Где, возможно, мы находимся с ними в творческом контакте, и этот опыт можно охарактеризовать только положительно.

— Чем их взгляд отличается от вашего?

— Мы делали реконструкцию состоявшейся в 1935 году небольшой выставки, которая была организована в Доме партактива в Астрахани, а затем в Политехническом музее в Москве. Мы тогда находились под влиянием тоталитарной идеологии, которая довлела над нами в течение почти всей нашей прежней жизни и была для нас травматическим явлением. Поэтому в объектах, которые мы воссоздавали, силен идеологический фактор, что полностью отсутствует в реконструкции 2020 года.

Еще важно отношение к материалу. Тогда у нас не было в распоряжении ни мастерских, ни блошиных рынков. Мы изыскивали какие-то предметы и доделывали своими руками. А нынешние молодые художники часто пользуются профессиональными услугами уже появившихся мастеров, компьютерной техникой, массой новейших достижений технического прогресса. В этом большая разница между нами.

Когда нашу первую выставку увидела профессор Шведской академии художеств, она воскликнула: «А где мастерская, в которой вы сделали столько объектов?» Это нас страшно рассмешило. А вот сейчас закономерно такой вопрос задать, потому что многие объекты молодые художники сделали на профессиональном уровне и они уже стоят каких-то денег.

— Это хорошо или плохо, что сейчас стало именно так?

— Наверное, хорошо, потому что тут есть отстраненность. Если нашу выставку 1990 года отнести к концептуализму, то реконструкция 2020-го — это постконцептуализм. Возникла необходимая дистанция между автором и предметом искусства, что для этого явления очень важно.

— Что вы понимаете под постконцептуализмом?

— Не только у нас, но и на Западе всё искусство, которое есть сейчас, в какой-то степени можно назвать постконцптуализмом. Раньше художник рисовал картину и вся ценность заключалась в ней самой. Сегодня он может просто осознать свой замысел и реализовать его с помощью компьютера или обратиться к техническому мастеру, и в зависимости от таланта и значения автора такое произведение может стоить достаточно больших денег. Цена определяется не бумагой и красками, которые наложены на нее, а тем, что есть за физическими рамками арт-объекта — например, как художник интеллектуально осмыслил свой жест, глубоко его обосновал. В этом огромная разница между традиционным искусством и искусством, которое теперь занимает доминирующее положение.

— Вы следите за тем, что делают современные молодые художники?

— Стараюсь следить.

— И вам нравится?

— Нравится, потому что искусство современных молодых художников отличается большей свободой, интеллектуальной насыщенностью, многогранностью. Бесспорно, произошел сильный сдвиг, и то, что делают авторы нового поколения в России, вполне заслуживает определения как интернациональное искусство. Оно уже давно вышло за рамки региональных представлений.

— Вы затронули тему цен на произведения искусства. Недавно было много дискуссий вокруг приобретения Третьяковкой работы Андрея Монастырского «Ветка» за весьма приличную сумму. Приход больших денег в концептуальное искусство — плюс или минус? Ведь вы и ваши коллеги создавали все это на других основаниях.

— Не на коммерческих, да. Но я считаю, это положительное явление. Это свидетельство того, что современное искусство начинает цениться не только отдельными коллекционерами, но и крупнейшими институциями, становится статусным явлением. Что касается реакции общественности — зритель должен быть воспитан, надо постепенно поднимать уровень своего восприятия.

Я слышал, что многие традиционные художники были крайне возмущены этим приобретением. Обычно звучат такого рода рассуждения: «Я трудился всю жизнь, вкладывал весь свой талант в написание картины, а тут человек взял и просто сорвал в парке ветку, прицепил скотчем к доске, и вдруг такие деньги за это». Нужно, чтобы люди все-таки осознали: так смотреть на произведение искусства нельзя.

— Вокруг Третьяковки, Эрмитажа и других государственных музеев периодически возникают скандалы: кураторов и директоров обвиняют в том, что они выбирают «не то искусство» для демонстрации или пополнения коллекции. Кто должен решать, что может быть показано или приобретено, а что нет? Музей или общество — в том или ином воплощении?

— Это прерогатива именно музея, тут не может быть никакой демократической точки зрения. Раньше язычники не могли понять, что христианское изображение имеет колоссальную силу по сравнению с идолом — для этого надо было пройти путь осознания. Так и здесь.

— Получается, музей должен в каком-то смысле навязывать обществу свою точку зрения?

— Я считаю, что именно так.

— Последние 30 лет, как раз начиная с «Рыбной выставки», вы работаете вместе с супругой. Каким образом вы разделяете функции, полномочия при создании произведений?

— В большинстве случаев мы просто долго обсуждаем саму идею новой работы, и каждый высказывает свою точку зрения. Для Лены более характерно обращение к слову, к его семантике, а я, может быть, более ясно вижу это пластически. После долгих дискуссий, набросков, эскизов мы приходим к общему знаменателю.

— А финальный облик работы формируется в большей степени кем?

— Трудно сказать. По-разному бывает, но в замысле, который играет огромную роль, часто доминирует взгляд Елены. Я просто более внимательно его воплощаю в деталях. А ее мысль развивается и дает дальнейшие ходы.

— Некоторое время назад я беседовал с Эмилией Кабаковой о ее работе с Ильей Кабаковым, и на аналогичный вопрос она ответила так: «Работа всегда идет совместно. Единственное, за что я не отвечаю, — это картины. Я не рисую. А вообще мы не признаемся, что мы делаем отдельно».

— (Смеется.)

— Наверное, это отчасти феномен концептуального искусства — возможность появления таких пар, как Кабаковы и вы с Еленой Елагиной.

— Может быть. Вы упомянули, что «Рыбная выставка» была первым нашим произведением. Именно в ней был очень важный момент отказа от индивидуализма в творчестве, переход к коллективному сознанию. Это одно из достижений этой инсталляции, и в течение следующих лет мы как раз вырабатывали именно такое качество совместного творчества.

— Проще говоря, концептуализм располагает к менее индивидуальному, более коллективному мышлению?

— Может быть, и так можно выразиться, да.

— Что вы как художник ожидаете от будущего искусства и человечества в целом?

— (Задумывается.) Искусство подошло к критической точке в смысле своего исторического развития, оно всё больше срастается с жизненными, социальными процессами. Я бы не стал прогнозировать, к чему это приведет, но могу точно сказать: прежнее искусство мне кажется гораздо более приемлемым. Я не склонен какие-то надежды возлагать на грядущее.

— Под социальными процессами вы имеете в виду то, что происходит в связи с пандемией?

— Нет. Пандемия — это временное явление и, по-моему, настолько малозаметное — я имею в виду его след в развитии искусства, — что его нельзя серьезно воспринимать. Скорее имеются в виду социальные акции, участие художников в протестах и тому подобных вещах. Я считаю, что это отход от традиционной точки зрения на искусство как на некий отстраненный процесс. Здесь есть и положительные стороны, но, на мой взгляд, это опасно, потому что искусство перестает быть отстраненным метафизическим явлением и становится слишком конкретным.

— Вы говорите о политических акциях типа тех, что делают Pussy Riot или Петр Павленский?

— В известной степени. Они имеют большой резонанс. И это — большой соблазн для художника.

— Значит, художник должен дистанцироваться от политики и повестки дня?

— На мой взгляд, да.

Справка «Известий»

Игорь Макаревич в 1968 году закончил художественный факультет ВГИКа, с 1970-го занимался книжной иллюстрацией, оформлял театральные постановки. С 1979-го — участник группы «Коллективные действия». Его работы хранятся в собраниях Третьяковской галереи, Русского музея, Центра Помпиду, Музея Людвига и других ведущих институций. Заслуженный художник РСФСР. С 1990 года работает вместе с женой, художницей Еленой Елагиной.

Читайте также
Прямой эфир